you'd better

Milo Green – Take A Step

Во сне Чжухона душат. Это первое, что он вспоминает, после того как рывком садится на кровати, мнёт в ладонях от какого-то непередаваемого страха простыни под собой, осознавая, что пот с него сейчас катится ручьями, а дыхание напрочь сбито. Внутренности сжимает непередаваемой тревогой, и Чжухон скользит взглядом по своей комнате, чтобы глаза немного привыкли к темноте, которая начала уже рассеиваться. На часах четыре часа, но и без этого уже понятно – заснуть не удастся. Как можно тише он садится на краю кровати и трёт глаза, будто бы пытаясь вытереть с них все свои ночные кошмары. Как можно более мягче он ступает на прохладный пол, осторожно вставая с кровати. Пружины предательски скрипят, но совсем тихо, так что Минхёк, спящий на раскладном кресле, лишь сонно сопит чуть громче и переворачивается на другой бок. Обычно он всегда просыпается рано, где-то в шесть, наверное. Вот пусть и спит, у него есть ещё целых два часа, чтобы отдохнуть и набраться сил. Чжухон приотворяет дверь на балкон и чувствует, как плитка на полу колет ему ноги своим холодом. Впрочем, он на это не сильно обращает внимание, открывает окно нараспашку, выгоняя из комнаты духоту, которая ещё пару минут назад его чуть не задушила. Солнце где-то вдали плещется в море – Чжухон моря не видит, но видит солнечные отблески, которые бывают только, когда солнце восходит, – и успокаивает, помогает дышать. Словно говорит: не переживай, у тебя есть ещё один день, который ты можешь начать сначала, у тебя есть ещё один лист, где ты можешь написать всё, что угодно, либо сжечь к чертям. Успокойся, дыши. Всё хорошо. Где-то вдали слышится, как шелестят листья на деревьях; Чжухон тянется и достаёт рукой веточку одного, которое растёт у него прямо под окном, гладит светлые прожилки, осторожно держит за стебельки, а потом отпускает, наблюдает, как по инерции веточка покачивается, словно маятник, пока наконец-то не застывает. Чжухон ещё пару минут вглядывается вдаль, но ничего не видит перед собой, точнее, ни во что не вдумывается. Перед его глазами разворачивается такая же картина, как и вчера. Такой же она будет и завтра. Ему всего лишь двадцать с лишним, но чувство, будто бы ему в определённый момент к возрасту ещё сверху накинули лет десять. На улице не было ни души, только лабиринтом кварталов проносятся отзвуки ревущих на соседних улицах машин. Вскоре спокойствие утреннего воздуха рассеивается сиреной, которая долетает приглушённо из какой-то дали. Где-то распеваются птицы, а прямо под окном ветер гоняет, и листья отзываются ему звучным шелестом. Чжухон тянется к пачке сигарет, которая лежит на подоконнике – плохая привычка, к которой он обращается каждый раз, когда скучно, когда грустно, когда на душе погано, хоть волком вой. Как можно более тихо он плотно закрыл двери на балкон и чиркнул спичкой о коробок, прикуривая. С каким-то неведомым облегчением Чжухон распробовал тепло дыма в своих лёгких и выдохнул его прям в настежь открытое окно, постучал по сигарете, отправляя пепел на асфальт – туда, где ему самое место. Затянется одна сигарета где-то на минут пять-семь, и, скорее всего, когда Минхёк проснётся, то Чжухон закончит третью. Должно быть, до этого времени он сможет найти себе какое-то бесшумное занятие. Докурив, он выбрасывает оставшийся фильтр в окно вместе с остатками недокуренного табака и лишь машет перед собой руками, пытаясь развеять сигаретный дым в улице. Он стоит на балконе ещё совсем немного, оперевшись локтями на оконную раму и закрыв глаза – со стороны может показаться, что он пытается прислушаться к чему-то. Хотя бы к самому себе. Но на деле всё было с точностью до наоборот – все мысли захотелось задавить на корню, чтобы в голове остались лишь тишина и звенящий шум. То, чего хочется так давно. Чжухон вздыхает глубоко, вместо сигаретного дыма впуская себе в лёгкие кислород, и чуть прикрывает окно – на сквозняке Минхёку будет неуютно досматривать свои сны – прежде чем с балкона снова вернуться назад в комнату. Чжухон нащупывает в непривычной темноте – шторы всё ещё застилали и прятали от квартиры рассвет – свой телефон. — Ну да, конечно, за неуплату, – раздосадовано шепчет он и отбрасывает железку подальше – без сети это всего лишь бесполезный и безжизненный кусок металла. Минхёк всё так же продолжает спать, откинув пододеяльник – всё-таки ночью было слишком душно, пока Чжухон продолжает беспокойно ворочаться в постели, влажной из-за проступившего пота. Она душит и парит, лишает тело воздуха, так что вскоре приходится оставить эти чёртовы попытки снова уснуть. Делать нечего, так что Чжухон, лишь бы лишнее время убить, хватает с этажерки первую попавшуюся книгу. Вообще он эти книги и в руки ни разу не брал – отец попросил где-то их вместе с этажеркой подержать, ну, и ладно, ну и подумаешь. С книгой он мостится на том же балконе, постелив на плитку пододеяльник, чтобы не было так уж и некомфортно. Его мысли ныряют в книгу, словно дельфины, выплывая снова; сперва трудно сосредоточиться на распечатанных буквах, мысли всё к чертям перебивают. Мысленно влепив себе смачную затрещину, Чжухон встряхивает головой, пытаясь стрясти с неё свою невнимательность и несконцентрированность, и продолжает чтение. На середине второй главы он прерывается на сигарету, пытаясь проглотить всё прочитанное и освоить его. Он и правда решил хотя бы немного постараться и вникнуть в написанное. «Джеймс действительно не знал, что ему делать, так что решил начать всё с чистого листа», – так заканчивалась та самая вторая глава, если не считать пролога, и Чжухон лишь хмыкает, смахивая с пожелтевших страниц случайно сорвавшийся с сигареты пепел. — Молодчина ты, Джеймс. Как я тебя понимаю. Задерживая в своей памяти номер страницы, на которой остановился, он захлопывает книгу и засовывает её себе под мышку, прежде чем сделать несколько последних затяжек. С нового листа. Что это значит: с нового листа? Оставить старые листы и просто к ним в папку новые положить? Переписать содержимое на обратной стороне? Выбросить неудачный груз прошлого, создав из себя того самого Господина Никто и выбросить всё прожитое, словно ненужный хлам, и всего лишь взять новую тетрадь? Чжухон не считает такие размышления рациональными – в конце концов, он на финальной ноте постоянно приходит к неожиданным выводам, которые его вообще-то пугают. Перемены даются тоже сложно, как и разбитые стереотипы. Чжухону не нравится ни идиома, ни тот, кто её там вообще в своё время придумал – в ней явно не хватает важных деталей, а посреди слов разверглись логические пропасти. Чжухону постоянно говорили о сто и одном шансе начать всё с этого самого чистого листа, но никто ему не объяснил даже, как это сделать. — Ты снова куришь? – в тихо приоткрытые двери. Чжухон, конечно же, делает вид, что он этой фразе удивлён, но вообще-то он отчётливо слышал скрип креплений мгновение назад. — Да, – отвечает Чжухон просто и легко – не малолетка, чтобы от родителей с сигаретами ныкаться, да и тем более это Минхёк, а он ему явно не указ – и выбрасывает докуренную сигарету в окно вслед за самой первой. – Чего так рано? — У тебя бы спросить, тебя обычно не добудишься. Минхёк на самом деле слишком добр к нему, но, наверное, зря надеется, что все ошибки Чжухона могут исчезнуть в один миг, испариться и улететь, когда Чжухон стоит в одном шаге до тюремной решётки. Минхёк добрый, это верно, в конце концов, у него инстинкт самосохранения, как минимум, на нуле, ну или же банально отсутствует патологический страх преступников, раз уж он таскается за Чжухоном везде. Наивный жуть, если считает, что может нарушать чужое пространство и думать, что ему за это ничего не будет. Хотя и правда ничего не будет – это голос здравого смысла, но Чжухон слишком упрям и горделив, чтобы слушать что-нибудь разумное, чтобы вспоминать, что вообще-то Минхёк – его сосед по комнате, а значит не вмешиваться в чужое личное пространство у него просто не получится. Завтракают они в тишине, каждый на своём матрасе, потому что вообще-то найти приемлемую съемную комнату вместо квартиры намного проще, да и вариант для кошелька получше, но только лишь в том случае, если не страдаешь клаустрофобией. Они перекидываются ещё парочкой несущественных фраз – по правде сказать, для Чжухона несущественно в последнее время абсолютно всё, – прежде чем выйти из дома и начать молча кружить по извилистым улочкам. Если они все думают, что Минхёк поможет ему не просрать свой второй шанс, то, вероятно, очень сильно ошибаются. — Ты впервые на подобном? — Да. Минхёк приподнимает бровь в удивлении: — Серьёзно? Нервничаешь? — Нет, – да, есть немного. — Ага, ну и не стоит начинать тогда. Всё хорошо, – последняя фраза, как лучший самообман. Минхёк и правда слишком добр, так что упрямому и горделивому Чжухону давно уже пора задуматься, потому что это доброта и искорки мириадами вокруг глаз очень сильно подкупают. Чжухон в ответ молчит – он вообще редко говорит что-либо, отчего большинство его вообще социопатом считает. Но вообще-то людям доверяться сложно – почти всем, если не считать Минхёка. Даже паранойя машет на прощание платочком – Минхёк снова улыбается и заглядывает в глаза снизу-вверх преданно. Лучше бы он в тюрьме сидел, чем вот это всё. Ему даже не создали иллюзию выбора. Решили за него. Негоже статистику портить. За две кражи Чжухон расплачивался психологом дважды в неделю (не каждый день, и на том спасибо) и отвратительным на вид электронным браслетом на запястье. Ах да, а ещё стечение обстоятельств и чёртова карма решили, что он обязательно должен познакомиться с Минхёком, хотя вообще-то он хотел снимать комнату один. На самом деле, за пару лет усиленной психотерапии и детального наблюдения, Чжухон сам для себя определил: успокаивать других – это словно отработанный годами рефлекс, попытка пресечь панику, когда хочется рвать на себе волосы. Но Чжухону кажется, что на Минхёке эта система ломается, как будто все человеческие законы надо под него перестроить, потому что стереотипное мышление его на дух не переносит. Стереотипное мышление Чжухона в первую очередь. Потому что он всё ещё не хочет признавать, что Минхёк – одна из причин, почему он записался в волонтёры. И ему вообще-то наплевать, что инициатива изначально шла от его лечащего врача: «Ну вот и чудно, занятие благотворительностью всегда помогает настроиться на позитивный лад». Но если волонтёры работают за спасибо, то Чжухон – за мягко светящуюся улыбку. — Я немного нервничаю. Совсем чуть-чуть. Просто очень сильно люблю этот дуэт, поэтому помогать им организовывать концерт так волнительно, – наконец-то выдаёт Минхёк, и Чжухон понимающе (нет, серьёзно, он его понимает) кивает. У Минхёка в руках всё горит, взрывается, разлетается искрами, так что к вечеру он уставший, но жутко довольный – после мероприятия пообещали то самое фото и тот самый автограф. Чжухон наблюдает за представлением из-за кулис и наслаждается – он даже не уверен, что больше его удивляет: наслаждение, которое он получает, или желание стать их фанатом. Минхёк подходит к нему, как всегда, тихо, словно кот, и кивает головой. — Куда? – хочется спросить, но Чжухону кажется, что это бесполезно, и Минхёк сам прекрасно знает, что делать, так что молчит. А он и правда знает, что делать – тащит к океану. Ветер на пляже холодный, кеды утопают в песке, нос щекочет солёный запах глубины. Чжухон думает, что для завершения картины не хватает только хорошего крепкого табака. Пачка сигарет подсказывает, намекает, просится во внутреннем кармане рубашки, и Чжухон не терпит, достаёт её на свет. Бросает взгляд на Минхёка. — Ты против? – спрашивает, наверное, впервые за всё время, проведённое вместе. Минхёк как-то робко и неуверенно кивает, но Чжухон почти сразу же прячет сигареты обратно. Они всего лишь сидят на побережье, их пальцы и носки обуви утопают в песке, ветер хлыстом по лицу бьёт, распахивает рубашки и куртки. Шум прибоя переплетается с мелодикой лирической песни на сцене, льющейся отзвуком, смешиваются в неуслышанный ранее ноктюрн – совершенство. Чжухон впервые за всю свою жизнь чувствует умиротворение. — Не боишься меня? – внезапно спрашивает он, возвращаясь в чёртову реальность, в которой он не сильно любит находиться, вертит браслет на руке. — С чего бы мне тебя бояться? – приходит почти незамедлительно, и Чжухон вынужден признать: определённая логика в этом всё же есть. — Всё-таки я чуть не убил человека однажды. — Знаешь, почему я тебя не боюсь? – вопросом на вопрос, и немая просьба говорить в чужих глазах. – Ты часто кричишь на людей, но ни разу не повысил голос на меня. То, что Минхёк помнит подобные мелочи, Чжухона почти буквально убивает. Он не знает, что сказать, так что пытается нырнуть обратно в момент, который ему так понравился, словно бы нажать снова на кнопку воспроизведения, хочет погрузиться снова, но на этот раз чуть глубже. Встаёт и идёт к воде, смотрит, как ползёт по воде рябь, но не узнаёт человека, которого видел вчера в зеркале. Возможно, следует чуть глубже вникнуть в смысл фразы «начать всё с чистого листа»? Должно быть, дело вовсе не в тех злосчастных листах, дело в почерке, дело в том, как писать, разве нет? — Идиота кусок, отойди оттуда. Сейчас ноги промокнут, а потом заболеешь. Чжухон поднимает голову и чувствует, как всё то, что скрывалось от его глаз им же самим, начинает выплывать наружу. — Минхёк-а! Почему ты заботишься обо мне? — Ты что, улыбаешься? — Что-то не так? — Прости, впервые вижу, как ты улыбаешься. Это красиво, Чжу. От этого чёртового Чжу внутри всё превращается в нервный ком. — Как-как ты только что меня назвал? — Чжу. Прости, я увидел твои ямочки и растерялся. Если тебе не нравится так, то я не буду. Просто случайно вырвалось. — Нет-нет, как хочешь, мне нравится. Минхёк-а… Я… – Чжухон берёт ручку и заносит её над листом бумаги, немного колеблется, но касается её, оставляет на ней чернильный след, – не совсем уверен, – получается первое слово, – но, – слова складываются в предложение, – ты мне нравишься, – ставит точку. Минхёк делает рваный вдох. По крайней мере, Чжухон попытался. — Ты мне тоже. И попытка оказалась удачной. — Но твоя улыбка – больше. Чжухон не жадничает, делится ею и снова садится на прохладный песок. — Я не совсем уверен, – серьёзно повторяет он, смотрит на чужие губы, – но можно мне… – не решается озвучить просьбу полностью. Неужели стесняется? — Можно, – кивает Минхёк, и Чжухону кажется, что для него происходящее – та ещё ирония. Минхёк целуется с парнем, который ему нравится под песни группы, которая ему нравится, и всё бы ничего если бы солист не пел о: «если хочешь целовать – то точно поцелуй». Чжухон считает, что всё это – чёртово клише, да и в целом срал он на вашу эту романтику, но Минхёк в его руках ёрзает, послушно подаётся вперёд и кусает чужие губы. Даже если такая игра не стоит свеч, Чжухон сделает всё так, как нужно – испишет все новые листы, если что-то пойдёт не так. И даже листы закончатся, ему бы хотелось верить – ему одолжат новые. Одолжит Минхёк – мальчик, слишком добрый для этого мира, слишком наивный и позитивный, чтобы видеть в Чжухоне стену из злобы, чтобы даже не пытаться пробраться в его внутренний мир, где холодным августом шумит прибой и горят сожжённые сигареты.