Пути к счастью

- Сдохни, падаль, как падаль! Палач не крикнул это, а процедил сквозь зубы. Как бы не услышали... Меч со свистом рассек воздух - и до половины ушёл в размокшую землю. На земле остался белокурый локон. Точнее - клок, уже ничем не напоминающий чудо парикмахерского искусства. Широкий взмах плаща - и последнее, что видит миледи - поросший шерстью кулак. Размером с кувшин. Удар - темнота. Но сознание брезжит... Краткий взлёт, падение, всплеск... - Нет!!! - пытается крикнуть она, но не слышит своего голоса. Удушье, судороги, тьма... Но тело ещё борется. Рвётся вверх. К жизни. *** В чувство её приводит холод. Гнусный, липкий, мокрый холод. Но, приоткрыв глаза, она зажмуривается изо всех сил: ведь то, что она увидела, правдой быть не может. Не может! Ей показалось, что над ней склонилось озабоченное личико её беглой камеристки. Кэтти. - Я умерла? Я в аду? - пытается произнести она, но изо рта вылетают не слова, а ошмётки какой - то зелёной дряни. Ряски. *** Утро, солнце, хижина, жарко натопленная печка. Сухая постель... вот только вместо одеяла - два плаща. А вчерашнее платье сохнет на верёвке, заботливо натянутой под низким потолком. И как ни зажмуривайся, нелепое видение не исчезает: Кэтти! А может, ничего и не было? Ни гасконца, ни милого братца, ни чудовища - графа? Кошмар, бред? - Ты... как... ты? - шепчет она, плохо повинующимся языком. - Я... я узнала - и к вам... опоздала всего на час. Но всё же успела, всё же вытащила... Ни одного вопроса миледи больше не задаст. Девчонка сама всё расскажет - а госпожа попытается понять, что же ей пригрезилось - а что действительно было. *** - Понимаете, госпожа, она ведь - ни для чего. Просто ей так интересно - господина кардинала дураком выставлять. А как только он почует неладное - так удирать. И вовсе она не служит королеве, а подводит королеву. Дразнят господина кардинала вместе, а потом мадам де Шеврез сбежит - а королева - то сбежать не может! Плачет, на коленях ползает - просит вернуть ей подругу, а эта подруга - над ней смеяться начинает, как только от Парижа отъедет!Ну как так... я же всё-таки католичка. Лучше уж буду другом кардинала при вас, чем врагом - при ней! - Де Шеврез... при чём тут... Имя было произнесено - и Кэтти залилась краской - сейчас скажут - предала спасительницу! Но миледи думала не о камеристке: - Арамис... он? - Да... господин Арамис нашёл мне это место. - Она его любит? Любит?! - Вы думаете? - Кэтти совершенно растерялась, - не знаю... Мадам никогда не упоминала его при мне. Хотя... деньги в Париж посылала. С нарочным. Говорила: "Поэту за стихи". Он пишет стихи, не знаете? - Узнаем. Ты узнаешь. - Так я могу остаться?! - Ну раз мы обе пострадали от одного гасконца... Слёзы в глазах Кэтти вдруг высохли. И взгляд стал таким жёстким, какого госпожа у неё никогда и не видела: - Я надеялась застать его одного. Но он всегда с компанией. Всё равно выслежу. Вот... И достала из плетёной корзинки огромный кинжал. Миледи слабо улыбнулась. - Взрослеешь, девочка, но медленно. Забудь. Наша месть будет безопасной для нас. Продуманной. И очень - очень изощрённой. Париж. Вот уже который день Кэтти сидит у окна, выходящего прямо на калиточку, ведущую в укромный садик. Одевать - причёсывать госпожу может кто угодно, а следить за посетителями Арамиса... Тюль на окне делает её невидимой - а она-то видит всё. И даму в домино, совершенно скрывающем лицо, и возмущенных лавочников, размахивающих долговыми расписками (ясно - красавчик в денежных затруднениях), и того, кто вызывает нервную дрожь - гасконца! Сидит у приятеля уже больше часа. Но не его ждёт бывшая субретка, не его... Наконец... неужели? Сгорбленный нищий, которого, однако, трудно не узнать, подходит к калитке, на всякий случай ещё раз оглядывается, и лишь убедившись, что на улице никого - входит. Кэтти с трудом сдерживает смех: не в таком наряде этот гордец крутился возле герцогини! Там ему были наряды - не наряды, камни - не камни, и горба - то не было! Пристегнул фальшивый? На что не пойдёшь ради благосклонности красивейшей дамы Франции! Деньги привёз?! Точно! Не проходит и пяти минут - лакей радостно бежит в ближайшую лавочку. Возвращается с полной корзиной. А "нищий" так и не вышел. Может, перемахнул через забор в саду? Проходит полчаса, час. Когда же продолжение? Забыв об осторожности, Кэтти отдёргивает занавеску, словно надеясь разглядеть, много ли денег прислала герцогиня - и... видит выходящего из калитки гасконца. Поспешно отскакивает вглубь комнаты. Заметил?! Бежать?! Нет, бежать поздно - знакомые шаги на лестнице. Скрип соседней двери, чей - то возмущённый вопль... ошибся дверью. Сейчас войдёт сюда. Спрятаться? Куда?! Вопль в коридоре: - Где ты, птенчик, где ты, любименькая?! "Любименьких птенчиков" обычно не убивают... Дверь распахнулась - и в проёме, как в раме, картина: помятое - подпитое существо с торчащими усами. Как он ещё недавно казался пределом мечтаний? - Спасительница ты наша! Впервые за неделю наелся - напился благодаря "гонорару за стихи!" Наблюдаешь, стало быть, дошло ли послание госпожи по назначению? А себе что-нибудь отщипнула? Да зачем тебе, ты и так не обижена - вон, какая пухленькая - сытенькая, персик ты мой! Уфф... Для господина д*Артаньяна она всё ещё служанка герцогини де Шеврез. Знал бы он, кто теперь её госпожа... А о пропавшей без вести служанке герцогиня в письме к "поэту" не напишет! И она скромненько опускает глаза: - Ах, сударь... как же можно так шумно... Секрет ведь, сами понимаете. Только скажите... а господин Арамис и впрямь сочиняет стишки? - Поэт, да ещё какой! Как начнёт читать, что понаписал - так только держись... жизнь коротка, и можно помереть раньше, чем закончит! - И... любит госпожу? Бедный... - Что, малютка, за старое принялась? Сейчас скажешь, что госпожа - то его совсем не любит? - Да нет, как - то любит, если немножко балует, сами видите. Его - немножко, других - побольше и почаще. Но меня уже ждут. Кто? А тот, посыльный. Нам же возвращаться вместе! Метнулась к двери, но обернулась: - Ах, как я невежлива... не спросила, как живы - здоровы ваши друзья. Господин Атос? - Служит теперь под моим началом, я же теперь лейтенант! - Ой! Как это мило! А господин Портос? - Женится скоро, что с него возьмёшь! - Поздравьте его за меня! Ой.. кто я такая, чтоб от меня поздравлять.. но всё равно я очень рада! Даже и в подпитии д*Артаньян не мог не проследить, куда побежала девчонка. Пробежав через три улицы, она впорхнула в карету без герба - и гасконец уверился, что едет к герцогине - с такими - то удобствами! Карета покатила куда - то за город. И точно, по направлению к Туру. Не проник его взгляд в тёмную глубину кареты, в которой сидел отнюдь не "нищий". Белокурая дама в полумаске, выслушав рассказ, вздохнула: - Попадаться на глаза - оплошность. Но в общем - молодец. Мы узнали достаточно. *** Шли годы - но лейтенанту д*Артаньяну казалось, что жизнь остановилась. Казалось бы, если бы не жил от жалования до жалования... Лейтенантского жалования! Всего лишь лейтенантского. Почему, ну почему его не повысили после отставки де Тревиля?! Где ж ему было догадаться, что наглость миледи значительно поубавилась - и она больше не просила в качестве награды головы гасконца. Скромненько подсказала оставить его в пожизненных лейтенантах. И друзья остались в прошлом. Арамис вот даже не простился, не позволил себя проводить - просто однажды д*Артаньян нашёл его квартирку опустевшей. А накануне - сам видел - Арамис... изрезал на кусочки свой мушкетёрский плащ. И шпагу сломал! Молча. Страшно. Нет, не причитал, как прежде: "Люди-призраки, мир-склеп, любовь - гадость". Тогда это было так... приступ меланхолии. А вчера - приступ безумия. Друзья подняли на ноги всю округу, пытаясь выяснить, куда исчез мушкетёр - ведь даже Тревилю не доложился!. Но - никаких следов безумца. И в Сене искали - увидали в воде его шляпу... Потом всё же дошла весть из неприметного монастыря. Нашёлся. Д*Эрбле - вот как, оказывается, его звали. Из - за этого переполоха даже не удалось толком погулять на свадьбе Портоса: венчание, больше похожее на похороны - и всё. Уехали. Конечно, Портос устроит в имении пирушку, и пригласить найдёт кого. Но лейтенант не поедет - не отлучишься, а Атос... он не поехал, ничего не объяснив никому. Но от внимания гасконца не ускользнула кислая гримаса : "Фи".. Хуже всего с Атосом. Он рядом, он исправно является на службу, но... Его, такого представительного, такого аристократичного, уже не пытаются ставить на пост у королевских покоев. Мутный, потерянный взгляд, нетвёрдая походка, опухшее, оплывшее лицо, в котором не каждый разглядит недавнего полубога. И запах, чёрт побери! Несмотря на все старания верного Гримо - запах... "Вельможа" является на службу, опираясь на плечо своего начальника - и надо видеть, как лейтенант заботливо прислоняет подчинённого к стенке в неосвещённой нише... некоторые замечали. И что Атос мог объяснить?! Если до той проклятой ночи на речке Лисс жена являлась ему лишь во сне, то теперь... то услышит её голос, играющий эхом в коридоре Лувра, то явится сама - призраком! Зеркала в соседнем зале стояли в тот день как - то не так, но это, как оказалось, обстановку меняли. А один раз даже появилась в полночь в окне - а он и выстрелить не смог. Утром заподозрил неладное, пошёл осматривать дерево за окном - а на толстом суку ржавый блок. Ржавый. Ещё строители оставили. Можно ли на нём поднять человека? Можно, но зачем призраку блок - сквозь стены проходит! Если уж раз он проснулся с белым локоном в кулаке... А уж случайно забытая ленточка на полу - это не раз и не два! Написал Винтеру. Осторожно, намёками. Просто чтобы узнать, как он-то? И получил ответ такой, что заперся с бутылками надолго: "Друг мой, мне пришлось признаться на исповеди, отдать кучу денег на монастырь, а уж свечек переставил... и что вы думаете? Её портрет появился прямо над моей кроватью! И никто не знает, откуда!" Оба родственника должны были окончить свой век в состоянии... бывшем. Бывших людей. Миледи казалось, что это - лучшая месть. Жаль только, что безумные, похоже, счастливы - для них ненормален мир. Но пока они способны что-то сознавать - мир для них будет адом. Таким же адом, каким стал для неё с тех пор, как её ребёнок исчез. Бесследно. *** - Пора кончать. Пора с ним кончать. Иначе - никакой своей жизни. Миледи говорила сама с собой - так что возражать ей было некому. Некому даже уточнить, с кем это "пора кончать". Граф не просто забросил охоту и распродал свору борзых - он теперь и близко к лесу не подходил. После того, как во время невинной прогулки услышал ТУ САМУЮ песню, которую некогда напевала ему девушка с "кипящим умом, умом поэта". Но сегодня утром он куда - то сорвался из замка в сопровождении одного лишь Гримо. Догнать и покончить с этим - ведь даже самая опасная и самая увлекательная игра может надоесть - за пять-то лет... Кто бы мог подумать, что погоня окажется столь утомительной, что погода испортится, и на смену ясному дню придёт столь серый, мокрый вечер? Что единственным встреченным на пустынной дороге человеком окажется деревенский кюре? - Святой отец, где можно переночевать двум усталым путникам? Кюре поднял глаза на двух молодых господ, едва не падающих с коней от усталости: - Предложил бы свой дом, во-он тот, у озера, да там уже двое таких же... - Ох, нам лишь бы под крышу... спасибо! У сеновала возился с конём сухопарый мужик. Едва взглянув на него, Кэтти схватила за руку свою госпожу: - Он! Гримо. Мы их всё - же догнали! - Гримо тебя не знает? - Нет. Я его видела лишь раз - а он тогда на меня и не взглянул. - Рискнём. Заговори с ним, а остальное предоставь мне. Домик, разгороженный на два клетушки, оказался ничуть не роскошнее крестьянского "шато". Единственная претензия на "приличность" - камин, в котором ещё тлели угли, словно подмигивая ночной гостье. Озорно подмигивая! Словно приглашая созорничать. Словно спрашивая: не забыла ещё, на что способна? А ОН-то подзабыл, как ЭТО и делается... - Сударь... можно разделить с вами ночлег? Тысяча извинений, но больше здесь негде укрыться... Она произносит это громким шёпотом, чтобы не вырвалась ни нотка голоса. И сонный голос отвечает: - Кровать здесь только одна, но просторная. Устраивайтесь, сударь, если не помешаю... И через секунду - снова сонное сопение. Ох, благоверный, и покажу же я тебе сейчас "сударя"! Много, много лет спустя, вспоминая о той ночи, Атос скажет: "Священник не был святым Амвросием, а госпожа де Шеврез была прелестна". Он всерьёз решил, что его приняли за хозяина домишки. Священника. Но почему "госпожа де Шеврез"?! Едва пробился в окошко грязно-молочный рассвет, граф начал одеваться. В полутьме. И миледи, не успев улизнуть, просто... спряталась под одеяло. С головой. Благородный рыцарь не сделал попытки разглядеть ночную фею - пощадил её инкогнито. Но выйдя в комнату с камином, он замер. И, обойдя несколько раз вокруг "юного кавалера", прикорнувшего в кресле, беззвучно рассмеялся: "Крошка Кэтти! Та самая, которую Арамис отослал к кузине - белошвейке!" Можно ли было теперь усомниться, что до него снизошла подруга самой королевы, бегущая от гнева кардинала, не разбирая просёлочных дорог? Одно как - то неблагородно получилось: допустимо ли так вот породниться с Арамисом по общей любовнице? Тайна от друга - это ... фи-и-и. Низко. Впрочем, если с ним не встречаться - не узнает. Прошёл год. Ровно год. - Что же это со мной было?! - кусала губы миледи, - неужели я оказалась настолько ... бабой? Раулька, замолчи! Но Раулька и не думал молчать. Хныкал и хныкал, призывая кормилицу. Только отпусти эту курицу - полдня потом не увидишь... Оставить с ней ребёнка? Ну нет, это уже проходили... А что делать? Хороша леди Винтер с ребёнком ла Фера... - Госпожа, а что если... Кэтти словно читала её мысли. И явно что - то придумала, но высказать не решалась. - Что "если"? Говори, может, хоть что - то дельное придумаешь.. - Что если отдать его отцу? И тут Кэтти заговорила так торопливо, словно боялась, что не дослушают: - У него же никого, совсем никого. Неужто не обрадуется сыну? Подкинуть! С запиской! Да не в замок, а в тот домишко! Никаких имён, просто дату, когда мы там... вы там... поймёт, что он - отец, а кто мать - пусть гадает! Вообще - то он думает, что угадал. Я вам не сказала... но он увидел меня. И узнал. Они же всё ещё думают, что я так и осталась у герцогини де Шеврез! Миледи слабо улыбнулась: - Меня можно перепутать с Шевреттой? - Ночью все кошки серы... ох, простите. А господина Рауля я подкину сама. Сама и слух распущу, чтоб до графа дошёл! - Это что же получится... Он не будет знать, что сын законный? Будет вынужден объявить его приёмышем? Воспитанником?! Ой, девочка, да можно ли придумать месть, более изощренную?! - Вот только... сами-то сможете довольствоваться лишь слухами о том, что жив - здоров? - Смогу ли?! Слухами о случайном ребёнке? Мне бы хоть какой слух о ребёнке желанном. Любимом! И вскоре вся округа судачила о неслыханном происшествии: нивесть чьего подкидыша забрал сам граф. И при этом его светлость заливался слезами! И кормилицу тут же нанял - из деревенских. С которой Кэтти уже успела перекинуться парой слов. Она - то через годик и рассказала, как его светлость самолично учит ходить своего воспитанника: сразу - на каблуках и со шпагой. "Это - чтобы с рождения сознавал, что он - дворянин. Совершенный!" Шли годы, и юный виконт де Бражелон становился всё совершеннее и совершеннее. Усовершенствовав своё создание не хуже, чем Пигмалион - Галатею, граф решил, что - пора. Пора показать его маме - кукушке. И оба предстали перед бывшей "Марией Мишон, кузиной - белошвейкой". Герцогиней де Шеврез, подругой самой королевы. ... - и когда две беглянки, застигнутые непогодой, постучались в дом местного кюре... - Как интересно! Продолжайте, сударь, продолжайте! - ... - и пришло в голову Марии Мишон, прелестному сумасбродному созданию, соблазнить священника... - Чего только не узнаешь об этой сумасбродке! - Воспоминания о той ночи умрут только вместе со мной! - Так "священник" - это вы? Повезло этой Мари Мишон, повезло! Если бы только хоть на минутку эти двое могли проникнуть в мысли друг друга! Герцогиня откровенно забавлялась рассказом об очередном "своём" постельном подвиге. Сколько таких легенд наслушалась она за свою жизнь - но эта оказалась одной из самых пикантных. Граф же не мог скрыть восхищения "настоящей герцогиней" - изысканной, ироничной, а главное, обладающей таким самообладанием, до какого было далеко и "первой даме провинции". Вот, что значит кровь и порода! - И что же, вы никогда не возвращались в то благословенное селение? Хотя бы ради воспоминаний? - Вернулся ровно через год. Продолжить ли мой рассказ? - Не будете же вы столь жестоки, чтобы оборвать его на самом интересном месте? - Не буду. Меня привёл в Рош-Лабейль слух о подкинутом младенце. Моё подозрение превратилось в уверенность, когда в роскошных пелёнках я обнаружил кошелёк золотых - истинно герцогское приданое. Но главное - записка. Предельно краткая. "11 ноября 1633 года". - Хотите сказать - сын Мари Мишон? Или дочь? Вот это да! Вот это актриса! - Дочь? Признаюсь, вы заставляете меня задуматься, что бы я делал с дочерью, будь она даже похожа на свою мать (лёгкий, но очень - очень почтительный поклон). Наверное, её уделом стал бы ближайший монастырь. Но к счастью - сын. В которого я вложил всё, что мог. Воспитание отца, помноженное на достоинства матери, создало лучшего из дворян, какого только может породить наше оскудевшее время. - О, как бы я хотела увидеть столь совершенное создание! Он здесь? Не говоря ни слова, граф вышел в соседнюю комнату, и через минуту вернулся, пропустив впереди себя столь хорошенького, столь изящного подростка, что герцогиня не смогла сдержать восхищённого вздоха. Каштановые кудри, глазищи, личико, ручки - ножки, гибкий стан... а главное - ответное восхищение в его взгляде: - Граф! Не сама ли это королева!? Герцогиня поняла, конечно, что её приняли за мать этого ангелочка со шпагой. Поняла она и то, что ей предстоит самое забавное приключение в жизни: соблазнить одновременно и импозантного графа, и его желторотого сынишку! И разгадать: как же за неё могли принять какую - то другую авантюристку. Кто она? - Ах, виконт... хоть я и не королева, но готова сделать для вас всё, что вы заслуживаете... а что, Бражелон - и в самом деле прелестное местечко? *** Был ли Атос ещё когда - нибудь ТАК счастлив? Припоминая прошлое, он обращался мыслями к медовому месяцу с ТОЙ ЖЕНЩИНОЙ, и был вынужден сознаться себе, что - да. Что - то подобное уже было. Но даже самому себе не сознался бы, что отнял у себя четверть века счастья - сам. Своими руками. Чужая жена? Чужая любовница? Да такие мысли ему больше и в голову не приходили. Волею Судьбы мать его сына - и всё тут! Бражелон летом - действительно, рай, а уж теперь, когда в этом раю появилась Ева... красивейшая дама Франции! Ласковая и пылкая, то серьёзная, то игривая днём, и такая горячая, мягкая, пышная - ночью! Такая сдобная, такая излучающая тепло за совместными трапезами, такая очаровательно-рассеянная во время совместных прогулок! А в каком блеске подлинного величия явилась она на праздник, устроенный соседом для окрестных мелкопоместных! Затмила своим появлением всех, как солнце стирает с небес алмазную пыль звёзд. Кровь Роанов и Монморанси - вот что просматривалось в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом шаге герцогини. Лучшее наследство, какое только мог получить Рауль! И окончательно отступили страхи, в которых граф не признался бы и самому себе: не пугали его больше ни сны, ни лес, ни мрачная башня. Никаких голосов, никаких призраков. Отстала! Простила? Вот только Рауль... Упоенный счастьем, граф не сразу заметил, что сына, несомненно, что - то тяготит. Это он-то, видевший каждое движение души своего создания! А так, как Рауль не решался начать разговор первым, пришлось самому: - Рауль, дорогой, что за несвоевременные мысли мешают вам наслаждаться отпуском в родном гнезде? - Ах. граф, не знаю, насколько это по-рыцарски, но знаки внимания со стороны вашей гостьи... мне кажется, она меня любит. Но как мне отвечать на любовь дамы втрое старше меня? Понимаю, что вас не любить невозможно, но... не может же герцогиня любить одновременно вас и меня? "Может и обязана!" - чуть не воскликнул Атос, но вовремя прикусил язык: узнать тайну своего происхождения виконт обязан от матери. Надо бы её поторопить... Вслух же граф произнёс: - А вы? Вы, дорогой мой, любите ли это прелестное создание? - Почёл бы за честь считать её роднёй, но... я был вынужден... понимаете? Был вынужден сказать ей, что люблю другую женщину. Луизу. А она ведь Луизу видела, и приняла мои слова за шутку! Долго смеялась... Последние слова были произнесены безо всякого почтительного придыхания. Было ясно, что Рауль простил бы всё, что угодно - но не смех. Того, что произошло на следующий день, не понял никто. Внезапный отъезд герцогини, внешне обставленный, как солидное отбытие, а потом... Разумеется, чтобы что-то понять, следовало заглянуть в графскую спальню, а такого никто в замке себе не позволял. Вот происшествие, а точнее, разговор, и остался тайной. Глядя на женщину, окутанную легчайшим шёлком, с безграничной нежностью, Атос прошептал: - Не разворачивается ли на моих глазах история Эдипа? - Опасаетесь гибели от руки собственного сына? - Надеюсь, до этого не дойдёт. Но не будь Рауль моим сыном - разве не решился бы он сразиться со стареющим рыцарем - за вашу любовь? А ведь он уже достаточно взрослый, чтобы пережить ваше... то есть наше признание! Серебристый смех: - Да зачем же "достаточно взрослому" ваше признание, граф? Довольно взглянуть на себя в зеркало! Её слова были прерваны долгим поцелуем... Лишь перед утром снова всплыли воспоминания, и граф спросил о неважном, чтобы только начать разговор: - А Кэтти? Малютка Кэтти осталась в Париже? - Какая Кэтти? - Камеристка, которую вам сосватал Арамис. - Ах, граф, за "Арамиса" благодарю, вы пробудили одно из лучших воспоминаний моей молодости. А та девчонка... она у меня и года не прослужила. Куда делась? Не знаю, да и какая разница? Сколько у меня таких "Кэтти" перебывало... - ЧТО?!! Мысль заработала лихорадочно: д*Артаньян видел эту девчонку в Париже через два года, а он сам... - Я сам видел её в Рош-Лабейле через шесть лет. В ТУ ночь. Да-да, я узнал вашу служанку! Вот это было уже по-настоящему забавно: - А меня? Меня вы узнали? - Так вы же не хотели, чтобы вас узнали - да и спрятались под одеяло! Мог ли я ... если маска женщины священна, так одеяло - тем более! Никогда бы не догадался, если бы не увидел Кэтти - это она вас выдала. Невольно, конечно... - Это я сейчас себя невольно выдала. Милый граф, я вообще никогда не останавливалась в Рош-Лабейле! Просто рассказанная вами история, да и вы сами, столь интересны, что я позволила себе... Ответа не последовало. Удивлённая герцогиня склонилась над распростёртым на ложе великолепным телом - и невольно вскрикнула: глаза графа закатились. Это был обморок.