Метка судьбы!

© Всему приходит конец. Что-то исчезает сразу, без следа, как отрезало, что-то постепенно растворяется в тумане. Остается лишь пустыня. «К югу от границы, на запад от солнца» Харуки Мураками

      Потёртое одеяло плавно соскользнуло, собираясь складками на полу и поднимая в воздух столб пыли. Во рту сразу запершило, подступающий кашель не давал сделать полноценный вздох, заставляя давится и в панике обхватывать горло. Резким порывом встав с кровати, я оперлась рукой об стену, задушено открывая рот. На глаза наворачивались непроизвольные слёзы, скатываясь солёными дорожками по щекам и срываясь вниз.       Страх сковывал, парализовал и так непослушные ноги. Хотелось бить себя кулаками по груди, разодрать кожаную оболочку, лишь бы лёгкие перестало сводить в раскалённой судороге. Сердце колотилось всё быстрее, отдаваясь глухим эхом на затворках сознания. Оно так отчаянно продолжает биться, вызывая кривую ухмылку. Хочет жить..? Перед глазами начало темнеть, мир плавно качнулся в сторону, собираясь провалиться в липкое беспросветное небытие и…       …вдох! Лёгкие судорожно раскрылись. Выдох. Сердце бьётся в ускоренном ритме, пуская первую порцию кислорода по организму. Перед глазами всё ещё плыло, но затемнённая комната начинала приобретать чёткость. На ощупь добравшись до единственного окна, я резко раздвинула пыльную ткань, которая, видимо, заменяла шторы.       Ночное небо только-только начинало светлеть, звёзды тускнели друг за другом, а свежий ветерок приносил запах надвигающей грозы.       Приглушённое шуршание леса и окутывающая, расслабляющая тишина слегка успокоили, придавая ясность мыслям. На затворках сознания всё ещё было темно, но боль постепенно отступала. Не моя боль.       — Скарлетт.       Всё ещё сжимая дрожащие ладони в кулак, я обернулась, прищурившись от грязно-тусклого света. Бабушка стояла в проходе, слегка хмуря свои редкие седые брови. В руках у неё догорала маленькая свечка, наровясь затухнуть от порывов ветра с окна.       — Ну и что это было? — проскрипела женщина, кивая головой на кровать. — Кошмар или…       Может, это и правда кошмар. Кошмар, который длится уже несколько месяцев. К сожалению, очнуться вряд ли получиться. Предстояло только терпеть, сминая футболку на груди от ноющей боли, терпеть, просыпаясь от не своих же кошмаров. И стоит ли стараться улыбаться людям, притворяясь, что всё замечательно, когда за спиной множество демонов сцепились друг с другом, отрывая клочья и заполняя душу густой кровью. Когда собственный соулмейт является твоей погибелью? Как моральной, так и…       — Успокойся, — бабушка дёрнула меня, заставляя, наконец, собрать все мысли в кучу. — Я позову Джона, возьму у него спутниковый телефон. А ты позвонишь в службу спасения или что там у вас… — она небрежно махнула рукой, — сообщишь про случившееся.       — Ба… — я смотрела и не понимала. Знакомые черты лица, некогда яркие добрые глаза, морщинки, проявляющиеся всё точнее из года в год. Но женщина внутри, она была уже другой, совсем. Не той, кто угрюмо бурчала на куриц, что в очередной раз сбежали из загончика с погнутым забором, не той, кто на рассвете готовила блинчики и разливала тёплое парное молоко. Кто же ты теперь…       Женщина, переваливаясь, поковыляла вниз, унося с собой маленький огонёк света. Тени его причудливо расчерчивали стены комнаты, играя на пыльной и старой мебели.       Гром, разбавивший тишину ночного леса, не предвещал ничего хорошего.

***

      Что происходит с людьми, которые потеряли своего соулмейта? Скорбь. Это потеря настолько же серьёзна, как потерять близкого и дорого человека: всё в миг обрывается, кажется, что жизнь больше не будет прежней. Отрицаешь, не веришь, судорожно качаешь головой, зажимая уши ладонями — лишь бы не слышать голоса. Голоса тех, кто успокаивают, кто пытается помочь. Голос того, кого больше нет: он стучит, стучит, стучит, бьётся об стенки, отскакивая эхом. Ты смотришь на закрытые веки некогда живого, на замершую грудную клетку, в которой застыло сердце, на посиневшие губы… и сжимаешь осколки в ладонях. Они пробивают кожу, просачиваются в тело, но их никто не видит. Никто не может узреть душу друг друга, но её можно ранить, раскрошить, растереть в порошок или сжечь. И уже не важны разбитые колени от падения, сорванное горло от крика. Единственное, что бьётся в голове — вернуть. Вернуть! Почувствовать вновь тепло мягкой ладони, взглянуть в искрящиеся глаза и наслаждаться, наслаждаться, наслаждаться. Вдыхать аромат, сжать в объятиях и никогда не отпускать.       Мы крошимся как стекло, осколки которого собрать практически невозможно. Собирая себя по кусочкам обратно, склеив, мы не будем прежними — трещины не исчезнут. Даже скрыв под краской, они останутся там, спрятанные ото всех.       И, потеряв соулмейта, люди часто теряют себя. И в пучине этой тьмы выход всегда один — смерть.       Поэтому всегда есть шанс спасти свою половинку. Именно Связь пытается, поддерживает на последнем издыхании. Сколько жизней благодаря этому спасено, сколько ещё будет. И сейчас, сидя на переднем сидении автомобиля, всматриваясь в светлеющее небо, я с трудом дышала. С хрипом прогоняла воздух через лёгкие, сжимала запястье другой рукой, стараясь унять пульсирующую боль метки.       — Вы можете уточнить, какие именно у него серьёзные повреждения? — водитель слегка кивнул на мужчину сидящего позади. В тёмно-синей форме парень что-то быстро набирал на планшете, иногда получая сообщения по рации.       Устало прикрыв глаза, я уткнулась лбом в прохладное стекло, прислушиваясь к ощущениям. Только я могла ощущать в какую сторону ехать, в каком состоянии он находиться. Не точно, но это уже было огромной помощью в поисках. Резкие импульсы по всему телу, немеющая нога, тяжёлое дыхание и, самое главное, колотящиеся с бешеной скоростью сердце. Не мои ощущения, не его. Они наши общие.       — Ммм… трудно дышать.       Машина свернула с главной дороги, начиная трястись по ухабам.       — Сердце, бок, нога, горит кожа практически везде…       Поддерживая жизнь Старка, я буквально тратила свои силы. Хотелось от самого примитивного — покушать, до свалиться на землю и отключиться.       — Предупрежу медиков, — мужчина позади снова уткнулся в планшет.       Ещё полчаса мы ездили по еле заметным дорогам среди деревьев, а после, когда дальше на машине было уже нельзя, пришлось пересесть на квадроциклы. Забравшись на склон, откуда простилалась золотое полотно из верхушек деревьев, перед нами наконец представился заветный столб дыма. Координаты были сразу же сообщены базе. Несколько вертолётов вылетели в сторону крушения.       — Вертолёт не сможет нас здесь подобрать, прибудем позже них. — Мужчина, что возглавлял нашу группу, резко махнул рукой, запрыгивая на квадроцикл. — Как вы?       Я? Да замечательно. Если, конечно, исключить многие факторы случившегося сегодня. Очень многие. То да, в целом неплохо, спасибо. Получив два больших пальца вверх перед собственным лицом, командир недоверчиво нахмурился. Он упорно продолжал буравить меня взглядом, отчего становилось слегка неловко. Зачем так пялиться? Я попыталась улыбнуться, но, кажется, вышло слишком уж жалко.       — Выезжаем, — наконец проговорил мужчина, проезжая вперёд.       Если бы меня когда-нибудь спросили, какая из худших поездок была у меня в жизни, я, не задумываясь, назвала именно эту. Объезжая болотистую местность, мы умудрялись застрять в каких-нибудь кустах, ветках, корнях. Дороги, как таковой, в принципе не было: камни, ухабы, ямы. Всё было против нашей команды, которая и так была вымотана. На полпути я, не спрашивая, положила голову на спину сидящего за рулём парня, вцепившись руками в ручки по краям от сиденья. Ужасно хотелось спать, но страх свалиться с постоянно подпрыгивающего квадроцикла был сильнее, поэтому оставалось держать глаза открытыми и подавлять зевок.       Когда впереди показались обугленные ветки сгоревших деревьев, переломанные и поваленные могучие стволы, светлая дымка от потухших обломков самолёта — вокруг всё шумело. Очень много людей в форме бегали по обгоревшему участку, переговариваясь по рациям или перекрикиваясь, оборудование и техника работали на всю, заставляя мягкую почву под ногами содрогаться. Много белого. Люди в белом в основном собрались с краю, очень живо что-то обсуждая. Вот взрослый мужчина с сединой на бороде хмуро свёл брови, преграждая дорогу более молодому врачу. Дальше двое парней раскладывали оборудование, утопая ботинками в грязи.       Резкий тормоз шин взметнул куски грязи в небо, пачкая униформу рядом стоящих.       — Команда Си прибыли, — командир отключил рацию, слезая с квадроцикла. Уверенным шагом он сразу направился в мою сторону, кивая остальным подчинённым.       Крепка рука в чёрной кожаной перчатке взметнулась в сторону, указывая на толпу медиков. Проследив, я неуверенно шагнула вперёд, дрожащими ногами стараясь устоять на земле. Спасение жизни всегда так выматывает.

***

      Много белого. Он был повсюду: халаты, оборудование, лекарства, машины скорой помощи. Но больше всего цепляло лицо. Несколько ссадин исполосовали лоб и щёки, черные волосы опалило, тёмные ресницы чуть подрагивали, но кожа… Некогда смуглая, она побледнела.       Впервые в жизни я так возненавидела цвет. Свой любимый цвет.       Протянув руку, я коснулась прохладной кожи, в которую чуть выше поставили капельницу. Старк никак не отреагировал, продолжая еле заметно дышать под звук собственного сердца. Он был так слаб… Врачи говорили, что с такими травмами шанс выжить минимальный. Броня спасла, не дала погибнуть, но полностью безопасность не обеспечила.       Самые лучшие врачи съехались со всего мира, на их плечах лежит ответственность по спасению жизни Тони Старка: они почти не спят, мало едят и постоянно метаются вокруг, беря анализы и настраивая аппаратуру. Среди них ощущаешь себя маленькой крупицей, ничего не знающей и не понимающей… Держишь за руку человека, жизнь которого может оборваться в любой момент, и ты ничего не можешь сделать. Только чувствуешь эту поглощающую пустоту внутри, слышишь звенящую тишину замеревшей связи и хочешь, чтобы всё вернулось. Я впервые осознала, как привыкла, как ощущение другого человека стало просто жизненно важным. От тебя будто оторвали кусок, очень значимый и, как бы ты не относился к этому, нужный. Просто необходимый.       В палате, где до этого слышался электронный скан биения сердца, неожиданно встал оглушительный писк.       Резко вскинув голову, я заметила троих врачей, вбежавших в помещение и что-то кричащих. Что они говорят было не разобрать, не потому что не понятно — их просто не слышно. Желание вскочить, кричать и спрашивать, что происходит, было невыносимым, но краем сознания я всё понимала. И этот шум, и писк, и нервные команды врачей. Всё вокруг плыло, проносилось то быстро, то совсем медленно. И чётко выделялся лишь один человек, стоящий у стены и как-то слишком неправильно-спокойно в такой ситуации осматривающий помещение. Его взгляд блуждал по электронике, лениво просматривающий разную технику, пищащую и сигналящую о нестабильном состоянии пациента. Наконец, его единственный видящий глаз в упор посмотрел прям на меня, а следом шрамы уродливо исказились, когда мужчина улыбнулся.       Оттолкнувшись от стены, он направился на выход, на ходу снимая медицинскую маску и полностью открывая на обозрение изуродованное лицо. Мужчина скрылся за дверью, игнорируя мимо проносящихся врачей.       Я вздрогнула, словно меня окунули в ледяную воду, когда кто-то схватил за руку и стал оттаскивать. Нет… Нет!       Крепче вцепившись руками за металлические поручни больничной койки, я дёрнулась, всматриваясь в умиротворённое бледное лицо. Вот-вот, он откроет глаза, устало растянет губы в усмешке и тихо пошутит, что он не планировал помирать. Откуда столько уверенности в этом, я сказать не могла. Ведь оборудование может быть сломано, врачи некомпетентны, всё в мире может утверждать одно, но на самом деле это будет являться другим.       Я хотела в это верить, отрицая реальность. От этого не сбежать, не скрыться, никуда не спрятаться. Остаётся лишь принять.       — Мисс Эданс, прошу вас.! — как из толщи воды доносятся голоса, лезвием разрезая ту шоковую дымку, в которую я погрузилась. В которой не было звуков, не было эмоций и чувств. Только мысли, только твои мысли, безрассудно снующие по черепной коробке, вводя то в заблуждение, то в отчаяние.       Крепче сжимая сухое холодное запястье… нет-нет, тёплое, всё ещё тёплое, я, кажется, умоляла. Это страшно.       Страшна смерть человека, страшна эта пустота внутри, пугающий мрак, который разрастается, почувствовав свободу. Мы можем не любить, мы может быть не знакомы, но последний хриплый выдох напротив будоражит. Что-то обрывается внутри, с треском проваливается глубже, дробя рёбра, разрезая лёгкие и добираясь до сердца. До сердца, которое так устало стучать.       Я чувствовала давление поперёк груди, как меня тащат, как сдерживают руки. Жалкие попытки вырваться пресекались снова и снова. Закрыв рот ладонью, я согнулась, свободной рукой скребя себя по груди: там пусто, ничего, зияет дыра и порвана Связь. Хочется выть, вцепиться в плечи Старка и кричать, чтобы тот уже перестал придуриваться. Чтобы снова потянулся к ней через эту дурацкую Связь, вызывая толпы мурашек по спине, недовольство и тихое на выдохе «я чувствую».       В один момент все звуки схлопнулись, наступила звенящая тишина. Отвратительная, пугающая до криков, тишина.       …Дан… с.! —       Что происходит с людьми, которые потеряли своего соулмейта?