Hund.

Уличные псы — чума любого города, будь он мал или велик. И хорошо, если пара собак кружат возле жилых многоэтажек, выпрашивая у прохожих объедки для выживания. Куда опаснее псы, сбившиеся в стаю, озлобленные, одичавшие животные, видавшие лишь плохое в этом мире. Человечество небрежно воспитывает под своим крылом отбросов, тварей, лелея в них самые темные помыслы. Многолетнее плевки со стороны прохожих, равнодушие, предательства, вседозволенность сильных над слабыми, хороводами закружат каждого монстра, готового обитать в недрах неокрепшей, человеческой души. Шестиглавый пес жаждет быть сытым, нельзя спрятаться, больше некуда бежать. Берлин погряз в страхе, на каждом углу воняет ужасом, что источает род человеческий. Серия кровавых убийств, не поддававшаяся никакому логическому объяснению, окутывает столицу Германии. Немцы, некогда имевшие славу завоевателей, поджимают хвосты, разбежавшись по углам, стараясь защитить детей и стариков. Полиция сбивается с ног, мечась от трупа к трупу. Сгнившие тела чиновников находят там и тут, выпотрошенные и изящно раскинувшиеся с веревкой на шее в дорогих ресторанах. — Можно было и не пачкать салон, — Шнайдер недовольно хмурится, зыркнув с водительского сидения через зеркало заднего вида на Пауля. — Если бы у тебя было хобби, ты бы так не ворчал! — Ландерс закатывает рукава окровавленной по локоть рубашки, пожимая плечами. — Хорошее хобби, одна грязь, — Кристоф усмехается, сворачивая с главной дороги на полуразвалившийся асфальт объездной трассы. По радио играет Прелюдия Cis-moll op.3 №2 Рахманинова, и настроение Шнайдера стабильно, как метроном, отсчитывающий последние минуты жизни. — Золотые зубы, как старомодно, — Пауль рассматривает новенькие трофеи на ладони, будто ребенок, восторженно подбирая идеальный вариант для своей коллекции. Шестерки, пятерки и пара резцов, выдранных с корнем, покоятся в кровавой лужице на мозолистой коже убийцы. — Круспе тебя засмеет, — пейзажи мелькают, сменяя друг друга в постоянной гонке цивилизации и запустения, пока на горизонте не остается ничего, кроме густого смешанного леса. Ландерс подпирает щеку кулаком, не обращая никакого внимания на засыхающую темно-алую жидкость, в его сознании это одноразовые перчатки, от которых можно избавиться после работы под душем. Не более. Старенький Audi едет ровно, отремонтированный педантичным хозяином, как избалованное с младенчества дитя. Старенький особняк, поросший плющом за массивными, коваными воротами, давно ждет возвращения запоздавших хозяев. Последние солнечные лучи, должно быть, окрасили небо в блекло-желтый, но за потолком из густых крон ничерта не видать. На добротной, деревянной веранде восседает Линдеманн, мирно покачивающийся в кресле-качалке, а напротив располагается Оливер, привычно занявший матрас, лежащий на полу. Ридель, сидя по-турецки, начищает любимую, двуствольную игрушку, игнорируя сигаретный дым Круспе. Рихард читает, присев на ступеньках, то ли забыв, то ли специально отравляя жизнь всех окружающих пассивным курением. Только худощавая спина Лоренца трудолюбиво склоняется над импровизированным садиком сбоку дома. Дом — это не место, это — люди. Те, кто не отвернется от тебя в ответственный момент, кто будет вгрызаться в глотки обидчиков, стоя насмерть по твою душу. Боль умеет сплотить получше любой жизненной ситуации, дурацких учебных заведений, рабочих тренингов. Ядовитая смесь горечи сладко сшивает воедино отборный материал из потрепанных существующих так, что вместе они могут жить. Пауль нетерпеливо ерзает, заглядывая в окно, пока Шнайдер аккуратно паркуется, стараясь не задеть высокую сосну слева. — Есть хочется, вусмерть! — парень тянет губы в улыбке, предвкушая грядущий ужин вместе. — Сначала приведи себя в порядок, — Кристоф строго цокает, заглушив мотор. И олицетворение всего худшего на земле в лице Люцифера, что когда-то имел семью, но был не понят и изгнан, жаждет быть частью целого. Шестиглавый цербер скалит зубы, заходясь предупредительным лаем. — Олли, помоги принести пакеты, — Тилль, не двигаясь, просит, совсем не повышая тона, ему это и не нужно. Здесь этот мужчина эквивалент контроля, незримая рука, направляющая своих негласных подопечных. Маэстро, дирижирующий под куполом живого цирка. Ридель кивком сигнализирует о согласии и, бережно сложив оружие, выходит навстречу парням. Круспе дергает плечом, отвлекаясь от чтения толстенной книжки. Болтовня — удел неискренних, разговоры подождут. Рихард уходит в дом, сразу направляясь на кухню, где находился его «угол» в доме. Даже самолюбивый нарцисс, живущий за счёт внимания, которого всегда будет мало, может быть полезен. Недостаточно улыбок, любви, слов, секса, криков, мольбы. Раз за разом вырезая на теле очередной жертвы замысловатый узор, он чувствует лишь мимолётную удовлетворенность. Пустота всецело лежит на плечах, впиваясь наточенными коготками в холенное тело. Руки умело тянутся за кастрюлей побольше, отправляя на огонь холодную воду — закипать. Навыки прошлой жизни пригодились, и на том спасибо. Фонарики, воткнутые вдоль мощённой булыжником дороги, ведущей от калитки до дома, один за одним вспыхивают. Три пары ног шагают в тёплую обитель каменной крепости. Пакеты шуршат, доверху заполненные запасами на пару грядущих недель. Флаке еще слаб для тяжелого насоса, аккумулятор от которого приходится помещать в бак с водой для полива. Линдеманн чутко возвышается над тощей фигурой, взяв на себя основную часть нагрузки. Последняя вылазка стоит Лоренцу больших потерь, мужчина не успевает восстановиться до конца. Врожденные болезни душат хиленького паренька с самого детства. Несовершенный остеогенез — это генетическое клеймо. Слаженный оркестр, наизусть заученные партии. Дом наполняется шумом, шесть стульев за круглым столом антирыцарского характера. Жизнь закипает вместе с водой, подготовленной для спагетти.