Hund.

Шнайдер не терпит беспорядка, почти на физическом уровне ощущая себя грязным при одном только виде разбросанных вещей, пыли или не дай боже, Круспе стряхнуть сигарету не в пепельницу. Сервировка стола скудная, но под каждой тарелкой аккуратно подложена салфетка, а ножи и вилки начищены до блеска. Ужин — это традиция. Можно завтракать, обедать, перекусывать, где пожелаешь, ужин же предназначен для семьи. Если один не ест  — все не притронутся к еде. Тайное вече в графике Иуды числится первым пунктом. Личное пространство и вещи, конечно, немаловажная вещь, когда речь заходит о шести живущих месте мужчинах, разного возраста, потребностей и интересов. Оливер обитает на чердаке, находя под самой крышей покой от лишних глаз, там и хранятся его многочисленные разнокалиберные «помощники». Рихард занимает большую комнату на втором этаже. Дизайн бывших хозяев приходится ему по вкусу, и пришлось лишь подправить и обновить мебель. Тяжелые бархатные занавески цвета бургунди, картины, своеобразное Барокко. Вычурная роскошь, богатство, которого не увидит ни одна из мимолётных любовниц Круспе. Ещё одно правило, родившееся из ниоткуда: «женщины остаются за порогом». Снятие напряжения, секс, извращения, страсть, похоть, вся грязь повседневных мужских нужд, была и есть игрой, никто не должен стоять между ними и мешать работе. Тилль был куда проще в своих запросах: просторная комнатка на первом этаже, много света и деревянная отделка. Линдеманн не любит чувствовать себя взаперти, мужчина практически не спит последние пять лет, наблюдая по вечерам за языками пламени, танцующими в камине причудливые танцы. И каждый раз это то вальс, то канкан, то полька, в зависимости от настроения хозяина комнаты. Внешне безмятежный вид — огромный обман зрения, грамотно подготовленный для случайного зрителя. В комнате над ним обитает Флаке, это выгодное решение. Мебель в комнате Лоренца оборудована иначе, ниже обычной, матрас мягче, ковролин с длинным ворсом, продуманно до мелочей. Малейшее падение грозит очередным переломом, Тилль прислушивается к шагам наверху, различая, кто именно ступает по паркету на втором этаже. Лоренц, их «семейный» доктор, вытаскивал с того света Шнайдера, регулярно штопает Оливера, зашивает презентабельное личико Круспе, выслушивая отборный мат. В другом конце коридора от Рихарда располагается ещё пара спален, занятых Паулем и Кристофом. Два контраста: порядка и хаоса. Шнайдер складывает одежду по цветам, от чёрного к белому, рубашки висят отглаженными, брюки со стрелками, а книги на полках разложены по алфавиту. Дум нервозно делает влажную уборку, застилает кровать и больше не садится на неё до самого вечера, чтобы не измять. Номер в пятизвездочном отеле в самом центре Берлина, в сравнение с его спальней, это рассадник нечистот. Ландерс порой издевательски влетает в комнату, даже не разуваясь, вот тогда ор стоит оглушительный. Ему это позволяют. Пауль самый младший в стае, щенок выброшенный за шкирку на улицу, но порода оказалась опасна даже для приюта. Усыпить, да и только. Шнайдер раздаёт подзатыльники, наставляет, не боясь быть укушенным. Привык. Комната Пауля — практически лабиринт. Вещи лежат не на своих местах, кровать заменили на растянутый от стенки к стенке полосатый гамак, а под потолком мотаются разного рода безделушки, привешенные на прозрачной леске. Сборная кружек толпится на низком столике посередине комнаты, деля пространство с последней версией макбука. Окно завешано, не давая свету пробраться в помещение, Хирше так думается легче. Огромная, испытанная кодами меловая доска заменила обои. Порой ее приходит отмывать Ридель, подгоняемый Шнайдером. — Было бы неплохо отвести его в оперу, а то мальчишка совсем от рук отбился, — Кристоф натирает белым вафельным полотенцем мокрую тарелку, приняв ее из рук Риделя. Оливер кивает, реагируя. Все пятеро привыкли, что Олли не разговаривает по каким-то своим личным причинам, но за время знакомства никто не услышал от него ни звука. Даже Тилль, повстречавший двухметрового киллера, вот уже около семи лет. Шнайдер возмущённо складывает уже чистую посуду в шкафчик и перекидывает полотенце через плечо. Компания Риделя умиротворяла, особенно к концу дня он был ей несказанно рад. — А это все Рихард виноват, он на него дурно влияет! — поток гнева посыпался невзначай. — Пауль стремится привлечь его внимание, это очевидно! — Ты так не ревнуй, пират! — Круспе, вошедший в кухню, самодовольно оскаливается, поправив свои уложенные патлы. Оливер опасливо косится на Криса, который шумно вбирает воздух, раздувая ноздри. Рихард умеет съязвить не вовремя, задев за остатки живого. Это его сучий талант. Шнайдер свыкся со своим уродством, будучи ещё подростком, бельмо стало использоваться, как часть устрашающего образа, но вот из уст этого сладкоголосого мачо, это звучало обидно. Кулаки зудят, в принципе, когда Круспе открывает рот. — Спасибо за ужин, было неплохо. Мог бы и лучше, — ровным тоном отвечает Дум, откладывая последнюю кружку. Он уходит в комнату, не дожидаясь ответной колкости, даже позабыв повесить полотенце на сушилку. Ридель фокусируется на прохладной воде, сплошным потоком окутывающим длинные пальцы. Круспе, сделав круг почета по своим кулинарным владениям, вытаскивает из холодильника пакетик сливок с соломинкой и демонстративно удаляется обратно восвояси. Коробочка предназначена Паулю, дураку ясно, что Цвену взбрело в голову провернуть очередную аферу и теперь нужно взломать какой-то сайт. Половина одиннадцатого. Негромкая музыка, старинной шкатулки разносится по особняку. Шарманка, знакомая до боли в груди, изломанные звуки щемящей мелодией рвутся из комнаты Тилля. Парни не решаются тревожить Линдеманна в эти мгновения. Каждый из них знает, что шкатулка принадлежала его дочери, погибшей в пожаре многие годы назад. Круг за кругом, изящная балерина делает пируэты, загнув свою фарфоровую ножку. Краска потрескалась, стерлась, местами оставив только позолоту. Немая скорбь нависла мрачной вуалью, убаюкивая в своих объятиях растревоженные воспоминания. Примирится с потерями равносильно забвению. Он помнит каждого покойника. Завтра будет новый день, полный ненависти и нет гарантий, что мертвецов за спиной не станет больше. Вставать предстоит ни свет ни заря, а половицы до сих пор скрипят, прогибаясь от тяжелых ботинок. Спокойная ночь уже не имеет шансов.