Дорога

Сейчас я пытаюсь вспомнить, когда же это все началось. С какого момента жизнь в дороге поглотила меня? Можно, конечно, искать причины в детстве и говорить, что пример моего деда, моряка, больше всего любившего дальние страны, так повлиял на меня. И действительно, я помню то время, когда дед был постоянно в плавании, а те недолгие дни, что он проводил дома, были настоящим праздником. Он всегда привозил необычные подарки, но самым удивительным были его рассказы. Он мог часами говорить, описывая дальние страны, интересные города и не менее интересные обычаи. Сейчас было время, когда весь мир был открыт, самолёты позволяли попасть в любую точку мира. Но в дедушкиных историях все ещё сохранялся налёт таинственности, присущий первооткрывателям. Потому его рассказы даже про самые обычные грузовые перевозки становились похожими на сказки и разжигали мое юное воображение. Но потом все изменилось. Когда умерла бабушка, а дед понял, что он не был таким уж хорошим отцом и не смог толком воспитать единственную дочь, он перевёлся на «сушу». Но было уже поздно, семья разваливалась, и это было не остановить; моя мама, помахав на прощанье платком, уехала с новым возлюбленным, обещая вернуться, как только они встанут на ноги. Так и остались мы с ним вдвоём, он с воспоминаниями о прошлом и я с фантазиями о будущем. Но по мере того, как я рос и мои мечты рассеивались, а дед становился все серьезнее и уже не рассказывал о своём морском прошлом, стремление к путешествиям сошло на нет. Я думаю, что началось все, когда я познакомился с Виктором. Мне о нем рассказала моя однокурсница — Мила. Она была одна из немногих, с кем я общался в институте, думаю, нас можно было назвать друзьями или, по крайней мере, хорошими знакомыми. Она все уши мне прожужжала тогда про Виктора. Познакомились они на каком-то музыкальном фестивале, а после долго переписывались. У Виктора были проблемы то ли с институтом, то ли с армией, то ли с законом, а может и со всем вместе, потому он не мог приехать, и они, наверное, полгода общались только в сети. Приехал он в конце февраля, когда у большинства студентов учеба была в самом разгаре. Как после рассказал сам Виктор, он тоже был студентом, доучился до последнего курса, но понял, что не его это все и сжёг не дописанный диплом, отказываясь становиться ещё одним безликим «некто» в системе образования. Я тогда был уже почти 18-ти летний студент, талантливый, но не выдающийся, без каких-либо мечтаний и стремлений. Мила позвонила как-то вечером и заверещала в трубку: — Виктор приехал, ну, помнишь, я про него рассказывала. Мне кажется, вы непременно должны познакомиться. — Забудешь, как же. Кажется после твоих рассказов я его знаю, как родного. — Тем более. Что завтра делаешь? — У меня работа до обеда. А после ничего. — Ого, ты работу нашёл? А что не рассказывал? — Ничего интересного. Просто деньги нужны, не могу же я сидеть у деда на шее всю жизнь. — Тогда до завтра. Но обещай, что все расскажешь. — Пока. На следующий день мы не встретились, и с Виктором я познакомился только через неделю, а может и позже. Но он меня сразу поразил. Ещё по рассказам Милы я понял, что это очень необычный человек, и сам давно хотел с ним познакомиться. Он был высокий, складный, светловолосый с ясными голубыми глазами. В его глазах всегда было столько любопытства, столько жажды жизни, а в сочетании с немного удивленной и широкой улыбкой он казался совсем ребёнком. Но когда речь заходила о чем-то, что было ему действительно интересно, глаза его загорались огнём, а улыбка становилась безумной, и он весь менялся, как будто перед тобой сидит уже другой человек. Узнав его получше, в последствии я увидел и другие его проявления. И сейчас даже после стольких пережитых вместе событий я не понимаю, как в одном человеке уживалось столько всего, как будто несколько личностей забрались в одно тело. Виктор, как только приехал, снял маленькую квартирку на окраине города, такой классический вариант разваливавшейся квартиры, доставшейся внукам, после долгожданной смерти прародительницы. Мила практически поселилась с ним, покорённая его красноречием. Говорил он примерно следующее: —  Я наконец таки приехал, сюда в центр настоящей жизни, к тебе. Вырвался из плена рутины и готов начать с тобой новую жизнь, наполненную смыслом. Скорее всего, он действительно верил в то, что говорил, мне кажется, он вообще всегда искренне верил во все свои слова, даже если потом менял своё мнение. Иначе он не смог бы так легко убеждать окружающих. Я прогуливался по центральной улице после работы в надежде немного отвлечься, когда встретил своих одногруппников. Они то и рассказали, что Мила околачивается где-то на окраине, и они направляются к ней навестить и немного выпить. Я поплелся с ними, их компания была мне не симпатична, но я хотел уже наконец увидеть Виктора и беспокоился за Милу. Хозяин открыл нам дверь в одних трусах и сразу отправил нас на кухню. Мы просидели там где-то полчаса, прежде чем Мила с Виктором наконец вышли к нам. В этот вечер разговор не клеился, гости много пили, а хозяин меланхолично молчал. Я ушёл. В следующий раз мы встретились ещё через две недели. Виктор поссорился с Милой и бродил по городу. У него было множество знакомых, но он почему-то пришёл ко мне. Вечером, когда после учебы я сел рисовать и так увлёкся, что не слышал ни звонка, ни разговора в прихожей. Только когда ко мне в комнату шумно вошли, я очнулся. — Привет, я Виктор Никифоров. Помнишь меня? Я пришёл к тебе попросить, чтобы ты научил меня рисовать. — А где Мила? — Ушла. Не приняла мой свободный дух. — я про себя подумал, что, видимо, девчонка приревновала этого Казанову и, скорее всего, была не так уж далека от правды, нужно будет ей позвонить. Виктор, тем временем подошёл к моему столу и стал придирчиво разглядывать мои наброски, перебирая их своими длинными пальцами. Его внешность не вязалась с его образом жизни. Ему бы быть актером или танцором с таким ярким лицом и точеной тонкой фигурой. А он ведёт полубродячий образ жизни, пытаясь стать настоящим интеллектуалом и погрузиться в атмосферу петербургского андеграунда. — Я же понимаю, что ты пришёл вовсе на за этим. Да и какой я художник, всего лишь среднестатистический третьекурсник художественного вуза без достаточных знаний и таланта. — Ты не прав. То, что я увидел, очень неплохо. Ты просто не уверен в себе и не знаешь жизни. Ты живёшь в рафинированном обществе, все твоё представление об искусстве строится на картинах Да Винчи, Босха, Караваджо и иже с ними. Все это покрыто плесенью и не имеет к настоящей жизни никакого отношения. Искусство должно быть связано с жизнью, с проблемой. Оно не может жить обособленно от современности, питаясь лишь нафталином. — Вокруг меня все мертвое и заплесневелое, как я сам - не начавший жить мертвец. Виктор с восхищением посмотрел на меня. Такие откровения с малознакомым человеком мне были не свойственны, мне всегда было проще притворяться малообразованным, быдловатым парнем, с таких спрос меньше, но Виктор мне понравился, и мне захотелось быть с ним собой, без лишних масок и прикрытий. Так началась наша странная дружба, в конечном счете изменившая всю мою жизнь. Он ещё много всего говорил тогда, я не все понимал, не со всем был согласен. Но он меня однозначно заинтересовал, и я, без слов понимая, зачем он здесь, согласился, чтобы он остался у меня, пока не найдёт работу. Тогда же мы с ним договорились, что поедем вместе путешествовать по стране, чтобы он показал мне "настоящую жизнь". Мы разговаривали об искусстве, о судьбе, о жизни. Он рассказывал мне о девчонках и наркотиках, жизни без дома и свободе. Мне все было интересно, я поглощал неведомую мне доселе жизнь, как губка. А взамен я рассказывал ему об основах композиции, великих художниках, о зороастризме и ницшеанстве. Он все схватывал налету и уже через какой-нибудь месяц мог козырять терминами не хуже столичного критика. Он непостижимым образом заводил знакомства с интересными людьми. Он был как магнит, притягивающий все странное и необычное, возможно потому, что был крайней степенью этого странного. Но, тем не менее, тогда он познакомил меня с множеством людей, с некоторыми я общаюсь до сих пор, а некоторые остались лишь смутными воспоминаниями. Это было отличное время. Виктор был тем, чего мне не хватало, глотком забытой мечты. Он был живой, он горел, так сильно, что заражал всех вокруг. Он был как огромный костёр у которого собирались потерянные души, чтобы погреться. Он дарил тепло, надежду, вдохновение. Только много лет спустя я понял, что это очень редкий талант человека, им можно восхищаться, можно подходить близко и даже трогать, чтобы получить свою порцию божественного огня, но с ним нельзя оставаться долго  — сгоришь. Многие хотят встретить человека, который горит, который способен заворожить каждого вокруг своей яростной страстью к жизни. Но мало кто хочет быть сам этим человеком. Никто не хочет быть сожженным дотла. Между тем мне исполнилось 18 лет. В этот день Виктор прибежал днём возбужденный и торопливый, к этому моменту он уже работал и жил отдельно. Он потащил меня куда-то, повторяя, что в день рождения нельзя сидеть дома, а нужно наслаждаться обществом дам, это и будет его подарок. В кафе нас ждали две сестры, с одной из них Виктор познакомился недавно и рассчитывал продолжить более близкое знакомство, вторая предполагалась для меня. Обе девушки были милые и я ничего не имел против провести с одной из них ночь. Мы недолго посидели в кафе, поболтав ни о чем и пошли домой к сёстрам, по дороге зашли в магазин за вином и закусками. Жили они в большой съемной коммунальной квартире в центре с огромными потоками, широкими окнами, лепниной у подъезда. Соседи у них оказались молодыми студентами, которые были не против бесплатной выпивки и шумной компании. Когда мы сидели уже на кухне, допивая первую бутылку вина, у меня зазвонил телефон. Это был наш общий с Виктором друг — Эмиль Никола, он звонил поздравить, но Виктор выхватил трубку и пригласил его присоединиться, продиктовал адрес и предусмотрительно предупредил, что выпивку и закуски нужно принести с собой. К вечеру у бедных девушек собралась добрая дружина друзей, некоторых я даже не знал, но все они радостно обнимали меня и поздравляли. Чтобы девушки не расстраивались, Виктор увёл их в комнату, вышли они оттуда где-то через час усталые, но довольные, все трое. Люди приходили и уходили, кто-то принес гитару и играл в углу песни, которые никто не знал, но все подпевали. Потом настало время магнитофона и танцев, поскольку в компании преобладали парни, танцы были нелепыми и быстро сошли на нет. Виктор с сестрами опять ушли в комнату, за столом начались несвязные разговоры за жизнь, за окном светало, и я отправился домой. Так я опять остался без подарка, но зато с больной головой и похмельем на следующее утро. Но я не жаловался: жизнь вокруг меня кипела, я чувствовал ее шевеление, видел, как мир двигается и меняется, и виной этому, безусловно, был Виктор. Обычно, день рождения я и вовсе не отмечал, отключал телефон и бесцельно болтался по городу. Вечером, с пустым желудком и такой же пустой головой, я возвращался домой, где меня ждал дед, с горячими пирожками и безалкогольным грогом. Сегодня, когда прибежал Виктор, дед с облегчением проводил меня праздновать, радуясь, что свое совершеннолетие я проведу с друзьями. Мы хотели летом поехать на побережье, устроить что-то вроде творческого лагеря. Собрать друзей, единомышленников и поехать к морю, там разбить палатки и наслаждаться жизнью. Чтобы каждый мог делать, что пожелает, выражать себя, ничего не стесняясь. Мы много говорили об этом и ждали лета. Настало время сессии, я немного запустил учебу, спасало то, что я всегда хорошо учился и был сообразительным. Но автоматов в этот раз не было, пришлось все сдавать. На две недели я полностью выпал из жизни. На работе взял отгулы, гулять не выходил, телефон держал отключённым. В то время Мила была единственной, с кем я общался и то, потому что она, практически насильно, помогала мне готовиться. Когда последний экзамен был позади, и мы, взяв вина, отправились на набережную отмечать, я вспомнил про Виктора и предстоящую поездку. Я предложил Миле навестить старого друга, забыть былые разногласия. Она удивлено на меня посмотрела и рассказала, что они уже давно с Никифоровым не в ссоре, просто отношения их поменяли, как она выразилась, полярность. Но самым неожиданным было то, что Виктор уехал, внезапно сорвался и в этот же день укатил. Эмиль потом рассказал, как наш друг улыбался всем и звал ехать за ним, обещая незабываемое летнее приключение. Оказывается, мне он тоже звонил, но мой телефон был отключён, потому он оставил мне записку, это было в его стиле. Правда пьянчужка Эмиль забыл и записку мне передал, только случайно встретив меня на улице, а это было уже недели через две после отъезда Виктора. В записке было коротко: «Дорогой мой друг и соратник. Я почувствовал неодолимую тягу и не смог ей сопротивляться, дорога меня позвала, и я бросился в ее объятия. Как закончишь дела приезжай мы будем тебя ждать. Все должны встретиться этим летом в Коктебеле. Это место трех "С" - солнца, свободы и счастья. Тебе непременно нужно быть там, я уже начинаю ждать». Мне было обидно, не так я себе представлял своё боевое крещение, как путешественника. Но мне нестерпимо хотелось тоже познать вкус дороги, и, помаявшись ещё несколько дней, я плюнул на все, собрал свои вещи в небольшой рюкзак, взял скопленные деньги и отправился в путь один.