Дорога

Наконец, я на месте. Обласканный тысячей слов — Коктебель, мекка паломников бегущих из больших городов в поисках безмятежной свободы и секса. Город интеллигенции, джаза, хиппарских кемпингов, нудистских пляжей и присмиревшего вулкана, на деле оказался суетным приморским городком, с множеством отдыхающих, кафе с ужасной музыкой и пристающими зазывалами. Я прогулялся вдоль набережной, съел подтаявшее мороженое и пошёл искать пристанище. Телефон я так и не зарядил, поэтому связаться ни с кем не мог. Виктор с его образом жизни, мог быть где угодно, а вот Мила ещё до моего отъезда прислала свой адрес, я его отлично помнил и пошёл к ней. Дома ее не оказалось, идти куда-то не хотелось, и я решил подождать у небольшого домика, который она сняла на лето. Домик был простой и аккуратный, ничего примечательного, если бы не сад вокруг него. Шикарное раскидистое дерево акации, с большими листьями и белыми цветами, отбрасывало тень на дом и лавочку со столиком, стоявших тут же, около входа. Вокруг росли цветы, посаженные как попало, создавалось впечатление заброшенного старого сада. Только присмотревшись можно было понять, что в сочетании цветов, их расположении была своя логика, тонко подчеркнутая узкими дорожками выложенными камнем. Почему-то на ум приходил Безумный Шляпник, если бы он вдруг решил вырастить сад, то сделал бы его именно таким. Я скинул рюкзак, развалился на лавочке и достал книжку, неизменно путешествующую со мной. Успел я прочитать не больше трех страниц, когда вернулась Мила. Я сначала услышал визг и вздрогнул, но не успел развернуться к источнику, когда в мои плечи впились чужие пальцы. — Юрочка, наконец-то. Я тебя уже заждалась. Ты когда приехал? — Только что, — я скривился и дёрнул плечами, изо всех сил стараясь показать своё отношение к подобным нежностям. Меня отказывались понимать, пришлось озвучить. — Бля, Мил, прекрати меня тискать. — А ты как всегда бука, я, может, соскучилась. — Вот уж не думал, что проеду столько километров и окажусь в месте, где нет ничего увлекательней меня. Неужели здесь и правда так скучно? — я наигранно изобразил удивление, но Мила, кажется, не заметила моей насмешки. — Здесь прекрасно. Море, солнце, — на этих словах я поморщился, вспомнив песню, игравшую у придорожного кафе с теми злополучными чебуреками. Мила, на такую мою реакцию удивленно подняла бровь и продолжила, — тут много наших, много чужих, но интересных. Музыка, вино… — И чем кроме моря это отличается от Петербурга? — Солнцем, — засмеялась Мила. — А ещё? — Ну… — девушка задумалась и инстинктивно начала крутить рыжий локон указательным пальцем. — Тут как-то легче дышать. И мыслей нет таких, как там - тяжёлых, мрачных. И тут чувствуешь себя более раскрепощенно, что ли. — Не помню, чтобы в Петербурге ты была сильно зажата, — не удержавшись, съязвил я. — А вот тебе, Юрочка, не помешало бы немножко расслабиться. А то так и останешься девственником-патриотом. — Да пошла ты. Забыл тебя спросить, что мне делать, — я громко выдохнул пытаясь успокоиться, и ответил на выпад. — Где Виктор и остальные? Я думал вы тут все вместе, большой «раскрепощенной» шведской семьёй. — Милу передернуло, значит, я угадал, не все ладно в солнечном королевстве, так ей и надо, будет знать, как меня доставать. Я привык к подъебам о моей сексуальной жизни и внешности, но все равно раздражало. Я уже давно не был девственником, но шутки по этому поводу остались. Логика конечно железная брутальный — значит секс гигант, смазливый — значит девственник или ещё хуже - гей. — Виктор живет у Юри, они вместе проводят большую часть времени. Остальные…. кто где. — Ху из Юри? — я напрягся, пытаясь вспомнить кого-то с таким именем. — Отличный парень. Японский поэт, помимо этого прекрасно рисует, но редко демонстрирует, стесняется.Тебе понравится. — Он из новеньких? — Виктор с ним познакомился, когда сюда ехал. И теперь они как бы это сказать… Встречаются. Ну, или как это может быть у влюбленного Виктора. — Вот уж неожиданность, — я действительно был удивлён. Виктор, который волочился за каждой юбкой, вдруг запал на какого-то парня. Мне страшно захотелось посмотреть, что за человек смог его заставить прекратить свой бесконечный бег за доступным сексом. В голове заворочалось, я вспомнил, как Виктор смотрел на очередную девушку, в которую был влюблён в данный момент, жадно, спело. Это взгляд, как взгляд укротителя, заставлял капитулировать любую красотку. Этим взглядом можно было сжигать и воскрешать вновь, он обещал запретное удовольствие. Я ещё в Петербурге мечтал нарисовать этот его взгляд, поймать и оставить себе, навсегда, но он от меня всегда ускользал, наверное, потому что этот взгляд никогда не был направлен на меня, и всегда я замечал его лишь вскользь. А теперь, появился какой-то непонятный хрен, на которого Виктор будет смотреть ТАК. По мере моих размышлений мое настроение менялось, и, наверное, это отразилось на моем лице. Потому что Мила замахала перед моим носом руками, привлекая внимание. — Юра. Ты чего? Виктор же такой, сам знаешь, от него можно ожидать чего угодно. — я знал, но не мог же ей объяснить, что меня беспокоит вовсе не это. Знать, что Виктор проводит время с очередной девчонкой, пусть даже с той же Милой, было проще, чем осознавать, что он влюблён в парня, который для него и друг, и любовник, и собеседник. Это намного больше, чем просто юбка. — Получается, вы с ним и не видитесь? — я решил отложить свои мысли и пока до конца узнать, как обстоят дела. — Почему же? Когда Юри работает Виктор приходит сюда, пообщаться. — Девушка на этих словах отвернулась, пряча глаза. Я вздохнул. Мне стало даже обидно за неё. Неужели ей так прикипел Виктор, что она готова тут торчать на вторых ролях, понятно ведь, какое у них общение. — Мила, зачем ты с ним? — А я и не с ним. — Ты поняла про что я. Я же вижу, как ты про него рассказываешь, так не говорят о знакомых или людях, которые безразличны. — Как так? — ощетинилась Мила. Я тут же пожалел о том, что начал этот разговор. Вывести ее из себя было практически невозможно, и если уж она завелась, то значит ей действительно тяжело даётся этот разговор. Ох уж Виктор, испепеляет все вокруг, даже не задумываясь. — Ладно, забудь, — отступил я. — Что забудь? Говори, раз начал. Хочешь знать, почему я с ним даже зная, что не нужна ему? Почему приехала сюда и жду чего-то? Если хочешь понять, то задай тот же вопрос себе. — Блять, Мил, это совсем другое. — А в чем разница? В том, что я с ним трахаюсь, а ты нет? Но разве это такая уж серьёзная разница? — Да, представь себе, серьёзная. — Ты ещё такой наивный. Чтобы порвать сердце на клочки, секс не нужен. Ты вышел из зоны комфорта. Уехал от деда и трясся неделю на дорогах в окружении чужих людей. Думаешь, этого мало? — Я ничего не думаю. Но я знаю, что наши с тобой чувства разные. И мне тебя не понять. — Надеюсь, что и не поймёшь. А теперь расскажи лучше, как доехал, выглядишь ты неважнецки. Я остался ночевать у Милы, разобрав себе старый диванчик на кухне. В доме было жарко, никакого кондиционера не было и в помине, а единственный вентилятор стоял у Милы в комнате. Я раскрыл старые окна, чтобы впустить в кухню хоть немного свежести и уснул, для того, чтобы проснуться через полчаса от зуда во всем теле. Вместе с воздухом внутрь попали и комары, которые принялись нещадно кусать меня. Я вышел на улицу и закурил. Садик под лунным светом выглядел особенно мистически. Я запрокинул голову и посмотрел в небо: звезд было много, больше, чем я мог видеть в родном Петербурге. Посильней затянувшись, я выдохнул плотное облачко дыма, через которое я и увидел всполох в небе. Падающая звезда, я много слышал об этом, но никогда не видел, вот, значит, какая она, сгоревшая частичка вселенной. Нужно срочно загадать желание. Сейчас хотелось только чтобы исчезли комары, и я мог бы поспать, но просить такое у звезды было слишком, и потому под воздействием лунной ночи, запаха летних цветов и общего настроения, я загадал, то о чем старался не думать, то, что всегда отталкивал от себя и, тем не менее, в чем нуждался больше всего - любви. В то лето я еще много видел звезд, и загадал множество желаний, но только эту звезду и это желание я помню до сих пор. С Виктором я встретился на следующий день. Предварительно купил себе новые шлепки и свободные шорты, чтобы лучше ассимилироваться с отдыхающими. Мне долго не открывали потом, наконец, вышел Никифоров в одних трусах, у меня возникло чёткое ощущение дежавю. Увидев меня, он обрадовался, засуетился, протолкнул внутрь, несвязно бубня, как рад меня видеть и как мы теперь повеселимся. — Юра, наконец. Я уже думал, ты никогда не доедешь. Найдёшь себе по дороге красотку и забудешь старика Виктора. Я рад, так рад, что ты здесь, — Виктор хлопал меня по плечам, обнимал, не обращая внимание на мои попытки увернуться. — Проходи скорее. Я сейчас тебя кое с кем познакомлю. Он тебе понравится, он настоящий гений, — с этими словами меня схватили за руку и потянули в комнату. На пороге Виктор замер и наклонился к самому уху и доверительно прошептал, — когда он работает, то становится просто безумным. Мне иногда смотреть страшно, глаза полыхают, как будто весь мир сейчас спалит нахрен. Я смотрю на него, и вдруг понимаю, что ещё немного и сам как этот мир сгорю заживо. Тогда я собираюсь и ухожу к Миле или ещё к кому, чтобы приземлиться, почувствовать, что все ещё здесь на земле, живой. Что это я тебе… пошли, сейчас сам все увидишь. — Виктор никогда не отличался спокойствием, но сейчас, он был явно перевозбужден, говорил, быстро глотая слова, и сверлил меня из-под бровей своими светящимися синевой глазами. Когда мы зашли в комнату, я столкнулся взглядом с чужими карими глазами. В них было все, вселенная с тысячей миров, личный космос, рождение и смерть. В этот момент я не видел больше ничего и готов был идти за этими глазами хоть на край света. Мгновение и парень подслеповато прищурился, прогоняя наваждение и потянулся за очками. Мне захотелось выбежать на улицу, продышаться, но пошевелиться сейчас я не мог. Невысокий, плотный, со жгуче-чёрными волосами, отдающими в синеву, глаза слишком большие для азиата, но вся остальная внешность явно выдавала в нем уроженца дальних стран. Он был одет в домашний халат, немного подвисающий в плечах. В свете, падающем из приоткрытых штор, он выглядел даже изящно, белое лицо, чёрные волосы, яркий наряд, как фарфоровая кукла. Назвать его красивым было нельзя, он был скорее необычный, непривычный, притягательный. Я молча смотрел, гадая, что будет, когда он откроет рот. — О ты, наверное, Юрио! Виктор много о тебе рассказывал, — он тянул слова, но в остальном акцента не было. От звука искаженного собственного имени меня как током прошибло, приятно до мурашек. Я встряхнул головой, занавешивая лицо волосами, скрывая неожиданные для себя ощущения, я знал, что нельзя поддаваться этому чувству. — Зато я про тебя ничего не знаю. И зовут меня Юрий, без всяких дополнительных окончаний, — как можно безразличнее и грубее ответил я, надеясь, что голос не дрогнет. — Юри, дорогой, я же говорил тебе, что он прелесть. Вы обязательно поладите. Сейчас только перекусим и пойдём гулять. Юрио расскажет, как доехал, мне не терпится обо всем скорее узнать. — Я очень сомневался, что мы сможем подружиться, так же как и в том, что смогу сейчас что-то внятно рассказать. — Виктор, ты то хоть не коверкай мое имя, ладно этот, он иностранец, — я пренебрежительно махнул рукой в сторону японца и развернулся к двери из комнаты, лишь бы больше не видеть этого бледного лица. — Значит, ему можно? — Виктор хитро подмигнул мне. — Нет. Мы пообедали отваренными макаронами с чудовищно острым соусом, и пошли осматривать городок. Юри молчал, внимательно вслушиваясь и всматриваясь в происходящее. Виктор был дерганным, отчего говорил много и в два раза быстрее, чем обычно, перескакивая с мысли на мысль, понять его было совершенно невозможно, потому я не особо обращал внимание на его болтовню, больше размышляя о своей поездке и планах на ближайшее будущее. Не так я себе представлял хваленое побережье. Мне нравился Юри, он был тихим и спокойным парнем с внимательным глубоким взглядом. Он писал, стихи и рисовал изящные картины, в основном природу. Он многое понимал, даже то, что хотелось бы от него скрыть. Но я не мог смириться, что он полностью захватил внимание Виктора и сам был поглощён им. И возникшая симпатия порой перекрывалась стыдной ревностью. Сейчас я понимаю, что ревновал тогда ни кого-то конкретно, а, скорее, завидовал их отношениям. Мне было обидно за Милу, которая пыталась не подавать вида, но была удручена таким своим положением. Виктор был поглощен своей жизнью, в которой ему приходилось разрываться между Юри и своими женщинами. И он старался выделить в этом графике время, но уже не получалось тех старых длинных диалогов, по которым я так скучал. Я даже в какой-то момент понял, что общаться втроём мне комфортней. С Юри Виктор становится собой, без нервозности, без внутренних терзаний, такой, каким он мне нравился, — горящим ярче солнца. И я так влился в их пару, присмирел, расслабился. И даже те стычки, которые возникали у нас с Юри, были скорее игрой. Я попал в паутину и сам шел к тому, чтобы протянуть лапки и сдаться, ещё и попросить, чтобы меня взяли на съедение. Я и сам не заметил, как прошло три недели. Деньги у меня еще оставались, жил я, у Милы плотно оккупировав диванчик на кухне, скидывался с ней толтко на продукты. Бывал я там не часто, да и ночевать приходил не всегда, порой оставаясь у Виктора с Юри. Тратил я очень экономно и потому о работе пока не думал. Виктор вечерами терся с богатой публикой, что он делал я так и не понял, но деньги он доставал казалось из воздуха, не большие, но ему хватало. Юри же действительно работал, он должен был писать стихи для англоязычного издания и небольшие эссе для отечественного, хотя мне казалось поразительным, что за это в наше время еще платят. Также он вёл блог о России на японском. Так и получалось, что из всей нашей псевдо творческой банды, которая ехала на побережье, чтобы там погрузиться в творчество, действительно занимался делом только Юри, присоединившийся к нам случайно. Иногда он брал в руки кисть и рисовал, делал он это исключительно для себя, в эти моменты он становился другим существом, пришедшим к нам их других миров, я мог часам смотреть на него, не приближаясь и почти не шевелясь, чтобы не спугнуть. Остальные по большей части пили и вели несдержанные беседы. Безусловно, это было полезно и дало бы свои плоды, если бы каждый не оставался, так зациклен на себе. Наши совместные вечера все больше теряли контроль, превращаясь в безудержные кутежи с танцами на улице, обнаженными купаниями и чтением классики при свете зажигалки. Ночные пляжные чтения стали вообще чем-то вроде традиции, после купания мы садились в круг, и по очереди, подсвечивая себе зажигалкой или телефоном, читали вслух принесенную с собой книгу. Книги мы брали в Милином доме из хозяйского шкафа, там была прекрасная подборка классики, особую любовь, почему то вызывал у всех Набоков, особенно Юри. Юри поддерживал нас не часто, но когда присоединялся, вечер приобретал особенно пикантный оборот. Японец быстро пьянел и превращался в настоящего дьявола, он вскакивал с песка и начинал скакать кругами, словно древний шаман в приступе транса, он наизусть декламировал стихи свои и чужие, перескакивая с русского на английский и обратно. А в самом конце, он тянул всех к музыке, чтобы позволить своим демонам выйти до конца. Виктор в эти моменты с таким обожанием смотрел на своего парня, поддерживал его, сам заражаясь его безумием и подначивал остальных, становилось страшно. На следующий день Юри отчаянно краснел и прятал глаза за толстыми стёклами очков и какое-то время ходил мрачный. Тогда начиналось время тихих прогулок и долгих разговоров. Может быть, все бы и продолжалось так, если бы мы не решили сходить в поход по скалам Карадага, когда то он был «молодёжной столицей СССР», сюда съезжали отовсюду, пленённые мистическим ореолом этого места. Сейчас вулканический массив Карадаг, стал заповедником, и открыт для посещения только с группами. Один из «новых» приятелей Милы, работал в музее Карадага и согласился не только пропустить нас, но и пройти с нами маршрут. На следующее утро я, Виктор, Юри, Мила, ее подружка Сара с братом, на автобусе добрались до поселка Курортное, откуда должен был начаться наш маршрут. У входа в музей Карадага, нас уже ждал улыбчивый парень, с виду тоже азиат, но не как Юри. Его звали Пхичит, он был студентом-орнитологом, учился в Москве по обмену, на лето приехал в Крым отдохнуть и получить зачет по практике. Сам он был из Тайланда, это объясняло его внешность, но не то, что он делает в этом захолустье, но у каждого свои причины быть здесь. Обычный маршрут занимает часов 5, но нам хотелось посмотреть больше, чем можно увидеть, просто пройдясь по экологической тропе. Первый подъем, к хребту Карагач, был несложный, виды открывались завораживающие, хотелось останавливаться на каждом шагу и запоминать, загонять в память ярко светящее солнце, искрящееся в далекой синеве, контуры гор, беззаботные лица друзей. Тропа, то подходила близко к морю, то уходила вглубь к горам, от чего нам хорошо было видно и море, и причудливые каменные глыбы, толпящиеся у обрывов. Король с королевой, разбойники охраняющие бухту с сокровищами, и наконец «Мертвый город» - самое таинственное место Карадага. Удивительно оно, как своими каменными формами, напоминающими руины древнего города, так загадочными случаями, частенько тут происходящими. Действительно, отпустив сознание, начинаешь видеть очертание фантастического города с обрывающимися извилистыми улочками и каменными лестницами, ведущими к небу. В руинах можно угадать колонны и арки, башни и бойницы. Образ эффектно дополняется ярко-голубым фоном раскинувшегося внизу моря. Мишель, брат Сары, непрерывно фотографировал позирующих девушек, через полчаса не осталось ни одного камня, около которого не было бы сделано снимка. Но ему это, казалось, нравилось, а девчонки весело хихикали, принимая разнообразные позы. Насмотревшись, мы пошли дальше, к так называемой смотровой площадке, отвесно обрывающейся к морю, сердце замирает от восторга и мозг отказывается верить в реальность окружающей красоты. Хочется подойти к самому краю, заглянуть в бездну, она тянет к себе как магнит. Внизу волны разбиваются о «Чертовы ворота», прямо за которыми, по легенде, находится вход в преисподнюю. Пхичит останавливает нас. - Тут действительно большое притяжение. Хотите верьте, хотите нет. Однажды мы сюда пришли на рассвете с другом, внизу стоял плотный туман. Мы легли на камни и о чем то болтали. Тут я заметил, что мы лежим уже у самого края, хотя точно помню, что ложились дальше от обрыва. Словно некая сила тащила нас в пропасть. Мы отодвинулись и даже пометили место камнем, но уже через несколько минут оказались опять на краю, причем камни остались лежать на своем месте. Тогда мы ушли, не дождавшись когда рассеется туман, скажу честно, всю обратную дорогу меня прошибал холодный пот. Мы все замерли, не доходя до края, я посмотрел на тайца, пытаясь определить правду, он рассказывает или это еще одна красивая история, но по его лицу было невозможно ничего прочитать. Пора было доставать все необходимое для пикника, но тут оказалось, что никто не распределил продукты и каждый взял то, что посчитал более нужным — вино. В итоге у нас оказалось на 7 человек 9 литров вина, 3 бутерброда, 2 яблока, 1 булочка с повидлом, батончик марса и килограмм абрикосов. Вся еда была тщательно разделена на всех и съедена за 2 минуты, настало время вина. Мы с Виктором и Юри легли прямо на земле, лениво переговариваясь и передавая бутылку, смотрели на открывшиеся виды. Пхичит, оказавшийся настоящим фанатом, рассказывал нам байки связанные с этим местом. Он говорил, что среди каменных изваяний мертвого города иногда видят фантомов туристов со старыми советскими рюкзаками, которые появляются на тропе и исчезают, про частичную потерю памяти людей, побывавших в городе, про толпы йогов и мистиков, которые съезжались сюда еще до создания заповедной зоны. Скорее всего, говорил Пхичит, когда то эти каменные изваяния были культовым местом, и, как и все намоленные места напитаны мощной энергетикой, это в сочетании с климатическими особенностями и делает это место таким особенным. Мы молча слушали, всматриваясь в окружающие нас красоты. Я любил горы, и, увидев в Крыму впервые море, полюбил и его. А тут сочетание высоты, видов обнажившихся скал— сердце переполнял восторг. Я отсел от товарищей, достал свой блокнот и карандаш и начал рисовать, отчаянно не хватало красок, впервые я пожалел, что ношу с собой один лишь простой карандаш. Я делал зарисовки отдельных фрагментов: каменную арку, причудливые вулканические образования, контуры видневшихся гор, которые на бумаге приобретали все более фантазийный вид. Увлеченный работой я не услышал шорох шагов. — У тебя интересный взгляд, — Я вздрогнул от тихого голоса Юри. — и даже без цвета, получается, передать настроение. — С цветом все равно было бы лучше. — Ты любишь монохром или это вынужденно? — Я не знаю что люблю и не уверен, что это вообще мое, — честно признался я, почему-то здесь наверху говорить о своих проблемах было легче. — Не страшно, не все сразу находят себя. — Может, мне уже поздно искать. — Не все же с детства начинают рисовать. Есть, например великий Анри Руссо, который начал рисовать после сорока и не только преуспел, но и создал новый стиль в живописи — примитивизм. А ты говоришь, тебе поздно. — Ты предлагаешь мне подождать до сорока? — Думаю, у тебя все получится намного раньше, если ты не будет зажимать себя, и ставить себе рамки. — Легко сказать, когда все чему тебя учат — это академизм, никакого самовыражения, сплошные каноны, рамки, тени и перспективы. Я сам люблю искусство Возрождения и обожаю Боттичелли, но нельзя же теперь до конца дней оглядываться, нельзя регламентировать искусство. Зачем тогда все это? — Возможно, это должно стать основой для дальнейшего развития индивидуального стиля. — Да? Как он разовьется, если тебя всегда сравнивают с великими достижениями предыдущих эпох? — Ты, главное, сам не сравнивай, не думаю, что если бы Руссо, сравнивал себя с Боттичелли, то у него бы что-то получилось. Делай, как чувствуешь. — Вы все такие умные, охуеть можно, — я отвернулся к морю: бескрайняя синева, сливающаяся с горизонтом успокаивала, но уже не было той безмятежности, что еще чувствовалась десять минут назад. Этот гадкий Юри, опять заставляет меня окунаться в себя. «Делай как чувствуешь», а что если только сейчас и начал чувствовать, и мне этих чувств много, я не могу их назвать, не могу понять. Раньше все было понятно и просто, а теперь что-то сместилось там внутри. И даже если я вернусь обратно, в свою ракушку, она будет мне уже мала. Я раскинул руки и лег на спину, глаза смотрели в небо, но видели там совсем другое. На смотровой мы просидели до вечера, и, когда до заката оставалось чуть больше часа, пьяные и счастливые пошли дальше, дошли до самой высокой точки, рассчитывая посмотреть закат там и оказаться в городе до полной темноты. К вечеру небо заволокло тучами, они были безобидными, но закрыли все небо от наших глаз. Мы уже отчаялись увидеть закат, когда из-за облаков уходящего дня показалось багровое солнце. Мы замерли кто где стоял, боясь пошевелиться, не смея говорить, лишь смотрели, ловя глазами предсмертную агонию дня, дарящего последние яркие краски, перед тем, как уступить место тьме. Спустились мы, когда уже окончательно стемнело. Пхичит, сославшись на дела, покинул нас, а мы пошли на поиски пристанища для достойного завершения вечера. Усталые и довольные, мы сели в маленьком баре, достаточно удаленном от набережной, чтобы в нем не было обгоревших туристиков и пошлой музыки. На заднем плане играл ненавязчивый трип-хоп, нас обдувал теплый воздух, гоняемый навесными вентиляторами. Мы, удобно развалившись на стульях и вытянув гудящие ноги, наслаждались ночью, попивая темное пиво. Неожиданно Виктор наклонился ко мне и сказал прямо в ухо. — Юр, мы же с тобой друзья, — не вопрос, утверждение, — я хотел бы попросить тебя… это очень важно для меня… пошли, отойдем, поговорим, — Виктор был необычайно для себя серьёзным, и я без слов вышел за ним. Я закурил свои резервные сигареты, чувствуя, что разговор будет не простым. — Что хотел? — Ты можешь заняться сексом с Юри? — я чуть не подавился сигаретой, посмотрел на Виктора, пытаясь разглядеть улыбку и списать все на неуместную шутку, но тщетно, он был по-прежнему серьезен. — Виктор, ты что, совсем охуел? Если ты перегрелся на солнце, то тебе к врачу, а не ко мне. — Я видел, как ты на него смотришь. Почему нет? — Да потому. Я даже не знаю, что тебе сказать. Потому что он парень, потому что он твой парень, потому что я не хочу этого всего. И потом, мне нравятся девушки. — Опять ты за свои условности. Кому, как не тебе, понимать, что разделение по полам, самое недееспособное. Секс — это не вагина или член, секс — это наслаждение, соединение с человеком. — Виктор, не заливай. Ты сраный извращенец. Юри вообще знает, что ты мне предлагаешь? — Да, он не против. — Пиздец. Не думал что вы оба такие психи. Зачем вам это? — Это нужно нам всем. Я хочу посмотреть на Юри с другим мужчиной, это желание давно преследует меня, и, как только увидел тебя в дверях нашей квартиры, я понял, что это должен быть именно ты. — это меня не удивляло — Виктор ощущал мир через физический контакт, он всецело преклонялся перед плотским наслаждением, которое стало для него путем к познанию мира и себя. — А Юри? Он что? — Юри любит меня, но он должен познать жизнь и с другой стороны, с другим человеком, освободиться. И ты ему не безразличен, как и он тебе. Наверное это все проклятые горы, разговор там на вершине и закат до сих пор горящий в сердце, в противном случае, я не знаю, как объяснить то, что я не послал Виктора на хуй. Я все еще не был уверен, что смогу. Я примерно понимал, зачем это парням, но не понимал, зачем это мне. Но сейчас я был слишком изнежен походом и пьян, чтобы всерьез задуматься о том, о чём меня просят. Осознание пришло, когда мы оказались в квартире в одной кровати. Юри лежал посередине, все еще в одежде, я и Виктор были по краям. Я пытался подавить смущение, но присутствие Виктора меня совершенно выбивало из колеи. Я попросил его выйти, он не сопротивлялся и ушел на кухню. Я несколько раз вдохнул — выдохнул, посмотрел на Юри, в темноте были видны только его распахнутые глаза. Я придвинулся и прикоснулся к губам Юри, еле-еле, невинно, по-детски. Кожу опалило, как кипятком, и разлилось по телу. — Юри, я не могу. Я знаю, что вы так хотите оставить меня, принять в ваш мир. Но на самом деле это не нужно ни вам, ни мне. Давай оставим все, как есть пока не поздно. — Я был прав, и он это понимал. Мы были тремя детьми уходящего времени, пытающимися пройти причастие и обрести душевную чистоту, но искали мы искупления совершенно не там. В их жизни не было места для меня или в моей для них двоих, это, в принципе, и не важно, главное, я понял, что мне пора двигаться дальше. Возвращаться домой я не хотел — лето было в самом разгаре, и дорога опять звала меня.