Бесполезная иммунная. Часть вторая (Черновик, будет перезалив)

Короче, благодарностей не последовало. Либо Вика не тот женский типаж, который благодарит за спасение от злого дракона, либо все-таки я переборщил с убийством двух патрульных солдат подряд, которые не сделали совершенно ничего плохого. Скорее всего первое, никак не второе. Я никогда не перебарщиваю. Я все делаю наверняка. С секунду, долгую секунду, я стоял, весь такой крутой, облокотившись на каменную стену, с Сайгой в руках, в репертуаре известных боевиков, хоть сейчас снимай. А Вика… Ну, Вика пялилась на трупы патрульных вытаращенными глазами. И что в них такого? Ну убил, че на них пялиться-то? Правда, у неё еще лицо позеленело, будто её сейчас вырвет, но это уже излишки внимания к ней. Смешно то, что когда её на стене повесили на гвоздях, ей было похер-веники, а сейчас, вдруг, совершенно неожиданно стало плохо от вида мертвых? Да у нас вон, на каждой улице такие мертвые. Только еще и двигаются, сволочи. — Ну привет. И какого черта ты ушла? — я зевнул, всем своим видом показывая, что меня можно отблагодарить за спасение. Ну и еще то, что это был риторический вопрос. Полностью риторический. Мне вообще было плевать на её ответ. Однако Вика решила, что вопрос был отнюдь не риторический: — Какого черта?! — воскликнула она срывающимся голосом. — Ты спрашиваешь «какого черта»? Это я у тебя должна спрашивать «какого черта»! — Веснушка выскочила из машины, и угрожающе тряся кулаком, подлетела ко мне. — Да ты ебнулся! — Кажется, она снова начала плакать. — Ты что, считаешь, что мне в кайф с тобой ходить или что? Ты постоянно грозишь меня убить! И изнасиловать в придачу! — Иммунная замахнулась, словно хотела меня ударить, но так и не ударила. — А тебе побоку! Ты же сам говорил, что мы — напарники! Ты вообще знаешь кто такой напарник, чтобы такими словами разбрасываться?! Я закатил глаза. Я живу с напарником по телу, неужто я не знаю, кто это такой? Смысла говорить что-то не было, и я начал молча собирать Сайгу. Дим, Дим, а, Дим? Отвали, господом-Богом прошу. Ты же неверующий. Тогда во имя макаронного монстра отвали. Вика что-то снова возмущенно сказала. Мы с Максимом не услышали, а переспрашивать не хотелось, — она же мне в ухо говорила, было бы максимально странно, если бы я сказал, что не расслышал, — поэтому я просто устало проговорил: — Лучше давай-ка мы прямо сейчас поедем в аэропорт, —подняв с земли черный новый рюкзак, побольше прежнего, но уже порядочно испачканный, кинул его Веснушке. Та его не поймала, а просто проводила взглядом, пока рюкзак не рухнул у её ног с очень нехорошим звуком. Перешагнув свою сумку, Вика подошла к дядьке-патрульному и начала искать у него ключ от наручников. Потом она поднялась, повернулась ко мне и громко так, четко сказала: — Я не собираюсь никуда с тобой ехать. Я ошалел. А разве этой вздрюченной малышке кто-то давал выбор ехать или нет? Пф, вообще-то нет! Фыркнув, я поднял с земли упавшие ключи от машины, которые уже давно заметил и облюбовал себе в собственность. А что, нельзя что ли? Мертвые денег не берут. И не возмущаются. А еще по яйцам от них получишь. — Да ну? Тогда, может, не стоило убивать бедных служащих? — я подкинул находку в воздух и поймал. — Взяли бы тебя да отвезли куда следует. Подойдя к машине, я провел по крыше рукой. Нормальная, до аэропорта доедем. Я залез на водительское сидение и включил зажигание. Машинка приветливо заурчала, всем своим нутром сообщая мне, что солдаты о ней заботились, любили и лелеяли. Ну да правильно, в апокалипсис не лелеять автомобиль — себе же хуже. — А вот и не стоило! — при этих словах Веснушки я обернулся. — Лучше сидеть в лаборатории как крыса, чем быть твоим напарником! — Вика это выкрикивала с такой ненавистью ко мне, к моей натуре в целом, что я себя почувствовал, мягко говоря, очень сильно неуютно. — Хотя какой же я напарник? Я твой раб! Или же, на худой конец, я твой солдат! Я пожал плечами. И что? Для меня все эти понятия одинаковы. Но как же мне надоели её крики. Просто жуть. И ведет она себя странно, пиздец. И не соображает нихрена. И бесполезная: ни аптечкой пользоваться не умеет, ни пистолет, блин, привести в рабочее состояние не может. Вот и нахрен она мне такая сдалась? Громов, нет! Громов, да! Я с ухмылкой посмотрел на Веснушку и указал на заднее сидение: — А, вот как?.. — я наигранно охнул, показывая, как сильно меня «волнуют» внутренние переживания малышки Виктории. — Тогда присаживайся. Я тебя довезу до лаборатории, а дальше, думаю, ты и сама справишься. ГРОМОВ НЕТ! Громов! Это первый разумный человек, который прожил с тобой больше двадцати четырех часов, если ты это сделаешь, я тебя отпизжу! Да умолкни ж ты. Что ты мне там жужжишь на ухо, как муха? Не смей отдавать Вику! Да на какой хрен она тебе сдалась? Макс там что-то сказал в ответ, но я уже переключил свое внимание на Веснушку, которая медленно выходила от шокового удара: — Ч-чего? — Что слышала. Залезай, — я увидел на соседнем сидении пистолет Макарова, и просто не смог удержаться. — Раз тебе так хочется, — наведя дуло на иммунную малышку, я наблюдал за тем, как у неё меняется выражение лица. Ах, все бабы на одно ебало. Если упустить момент в их воспитании, они начнут трепать тебе нервы. А если нет — то будут послушными и шелковыми. Громов! Убери от Веснушки пистолет! Немедленно убери! Она наша напарница! Она — никто. Она тебе приглянулась, только потому, что ведет себя более ли менее адекватно, в отличие от многих твоих знакомых, а я, как человек, у которого куда больше знакомых, хочу сказать, что она — одна из самых неадекватных баб, которых я встречал. Громов!.. Что Громов? Ты тоже Громов! Дмитрий! Убери от Вики пистолет! Но мне было уже настолько, мягко говоря, похуй на все, что я просто заткнул Максима. Да, я так тоже могу, но выливается это потом в не самые лучшие последствия. Это как резко пихнуть кляп в человека рядом с тобой: рано или поздно тот его выплюнет и твои уши познают содержание матерного русского словаря. Вика даже под дулом пистолета была достаточно сообразительна, чтобы без лишних разговоров залезть в машину, прихватив рюкзак. Едва она хлопнула дверью, как я тут же надавил на педаль, — ах, черт, как же давно я не был за рулем! Машина тут же начала набирать скорость, и я, не тормозя, выехал на главную дорогу. Кажется, Веснушка при этом свалилась с сидения, но мне было настолько похуй, что я и внимания не обратил. ДМИТРИЙ! Максим начал так резко орать в моей голове, словно его крик был неудержимой волной, которая снесла к чертям собачьим дамбу моего полнейшего спокойствия. Дмитрий немедленно останови машину! Сейчас же! Я тебе рожу переверну и на задницу надену! Ты у меня не то что порядочных людей, таких как Вика, будешь бояться, ты своей мамы будешь бояться! Ты всех людей будешь избегать! Немедленно останови машину и скажи Веснушке, что ты пошутил! Веснушка. Фе, это имя ей не подходит. Снаружи нечеткими полосами пролетали дома, парки. Улицы, фонари, дворы, — мерзостные остатки прошлого. Зачем нужно прошлое? Оно гадкое. Нужно жить прямо сейчас, среди разрухи и хаоса, на полной скорости. А она и впрямь как крыса. Серенькая и мерзкая, раздражает меня что есть силы. Я сразу же говорил, что мне она не нужна, и чего Макс к ней так привязался? Вот лаборатория. Максим, которого я снова заткнул, начал что-то вытворять, но я уже увлекся. Эта веснушчатая мне надоела. Вернусь на Желябовскую. Резко я остановился прямо у самой беленькой пластиковой дверки в лабораторию, распахнул дверь, вышел, выволок Викторию и отправил в объятия асфальта, вместе с её рюкзаком. Прощальный подарок. Может, если во второй раз сбежит оттуда, то пригодится. Иммунная выглядела при этом так жалко, что я не смог не засмеяться: — Удачи, крысеныш, — проговорил я сквозь неистовый ржач, и, развернувшись, снова залез в машину и укатил, скрывшись за первым же поворотом. Я притормозил на первом же удобном месте, чтобы вылезти и как следует проржаться. Я в жизни такой растерянной морды не видел, жуть просто! Мне не было её жалко, черт возьми, вообще ни капельки! Мне эта Гейден вообще не сдалась ни капли, мне было абсолютно, нескончаемо похуй на все то, что с ней станет потом. Пока я умирал, не имея возможности вздохнуть, Максим стал подозрительно тихим. Едва я успокоился, то заметил это. Макс? И тишина такая, словно его и не было в помине. Я даже офигел сначала. Куда он делся? Ушел, потому что обиделся из-за этой крысы? Макс? Потом я тоже офигел. Потому что он снова не ответил. Ощущение, что он есть, присутствует, А вот от него самого нет ответа. Будто я что-то важное потерял. Отстойное чувство. Макс? Он же всегда был рядом. Абсолютно всегда. Я не помню ни единого дня без его глупых цитаток и уебищных комментариев, почему сейчас он затих? Макс? Дима. Я с облегчением вздохнул. Как бы он меня не раздражал, как бы не бесил, потерять Макса сейчас было бы мне весьма прискорбно. Ведь всякое может случиться, а он спасал меня всегда. Фух, Макс, ты чего не отзывался? Я обосрался, блин! Ты так притих, что я тебя даже не расслышал! Дима. Да? Он замолчал. Но теперь я был уверен, что все в порядке, уф, блин, и напугал же он меня. Аж сердце остановилось в какой-то момент. Жесть. Дима. Да что? Ты наглый и подлый пидорас-некрофил. Ну, я в курсе. Поэтому извиняй. А? И снова. Мир стал черным, и лишь где-то сверху, что-то поблескивало, будто я находился на дне глубокого колодца. Я не слышал точно, что происходит, крики, шум. Разрывающий мозг на части, что-то такое, визжащее и до боли знакомое. И был запах, гнилостный, запах Желябовской улицы, наполненной кровью и страданием. МАКСИМ! МАКС, ТЕБЕ НИКТО НЕ РАЗРЕШАЛ ВЫХОДИТЬ! Он еще что-то трогал, сначала холодное, почти ледяное, — железо? — а потом теплое, милое, сладкое, такое прелестное, что мне и самому ужасно захотелось. И говорил ласковым голосом. Я не слышал что именно, но мне от этого голоса захотелось блевать, больно уж сахарный. И он говорил что-то еще. Он сказал, что у него нет иммунитета? Но зачем тогда в прошлый раз он сказал, что он есть? Это ведь он был, тогда зачем? И было что-то еще. Гул, может, машинный, а может и людской, потом невероятно громкий скрежет, и что-то такое островатое, будто иголки, и у щеки что-то горячее. И такое чудесное, что я слету пожалел, что сейчас не на его месте. — Доброй ночи, Дмитрий, — сказал кто-то светлым голосом и хихикнул. Кто это? Вика? Нет, не она. У неё не такой голос. У неё занудный, а этот солнечный. Или нет? Это зависит от того, кто слышит? У неё всегда был такой яркий голос. или он только сейчас такой. потому что его слышит Макс? Почему тогда мы слышим одни и те же вещи по-разному? — Только не уходи. Пожалуйста! — это был Макс. Кого он зовет? — Да ща я вернусь, погоди, — нет, это точно Вика. Но что с её голосом, черт побери? Макс забрал Вику с лаборатории? Как он её оттуда забрал? Какого рожна происходит? Но мне не давали ответов. Даже наоборот: Максим все глубже загонял меня в подсознание, чтобы я не смог сам выбраться. Я не мог даже ничего ему крикнуть. Когда ты заперт в собственном подсознании так, что тебя не слышит та личность, что управляет телом, ты можешь лишь чувствовать что-то отдельное, слышать, видеть, но не более. Время летит быстрее, гораздо. Когда ты общаешься с ведущим, когда он по своей воле показывает тебе, что происходит, ты живешь ту же жизнь, что и он, но когда ты заперт, ты не имеешь ни ориентиров, ничего. Об этом я узнал от Максима, когда впервые с ним поговорил. Мне было шестнадцать, а он думал, что мне семь, и даже того меньше, — для него шестнадцать лет взаперти пролетели как три года, и по отдельным фразам он догадывался, что я умею разговаривать, в школу ходил, с людьми общался. Я и не знал как ужасно быть запертым. Тебя душат твои же руки, но ты дышишь. Ты захлебываешься собственной же слюной, но понимаешь, что можешь свободно все делать. Все делать. Но не думать. И пока в твоей голове ноль, абсолютный ноль пустоты, ты ничего не можешь поделать со своим замком. Поэтому Максим так жаждет выйти. Но при этом он осознает, что первым появился я, изначально в этом теле был только я, и без пререканий сидит, а я замен делаю то, что он хочет, и изредка выпускаю. Я проживаю сразу две жизни. За одного. Но Макс тоже хочет жить. И не мне осуждать его за то, что он пытается без спросу выйти. Однако я более чем зол теперь на него.