Исход определен

      Секунды превращались в минуты, те в свою очередь перерастали в часы, а мужчина этого бесконечного времени, казалось бы, и не замечал. Он просто на автомате вел машину, тупо смотря вперед на серую, пыльную и грязную дорогу, терзая душу своими странными мыслями.       Ничего, кроме пустоты, Дженсон не ощущал внутри себя. Словно держал руль и нажимал на педаль газа не он, а его внешняя оболочка. Давно, очень давно мужчина не испытывал подобных чувств.       Он по-прежнему не мог понять, что с ним произошло несколькими часами ранее. Он спас ее! Ту женщину, которой так желал смерти! Почти что бредил этой мыслью, словно охваченный диким желанием отомстить ей за то, что она опустила руки и избрала сторону Томаса.       Зачем он это сделал? Дженсон в упор не мог дать объяснение своему поступку, как бы не силился это сделать. Это слишком непонятно для него в силу всех обстоятельств, в которые он был вовлечен.       Может быть, его сознание помутилось от вируса, завладевшего его мозгом, поэтому он и выкинул такое действие? Но временной болезнью можно объяснить выстрел в доктора Пейдж. Но никак не то, что он сделал потом. Это было нечто новое, что не вписывалось в его привычную картину мира, когда он понял, что канцлер может умереть.       Временами перед глазами Дженсона то и дело всплывала эта ужасная картина: глава ПОРОКа лежит на полу без сознания, а рядом лужа крови. И все по его милости. По его хотению. Он вспоминал ее глаза, когда выстрелил. В них не было страха, в них плескалось смирение, смешанное с чем-то еще неясным для понимания мужчины. В ее взгляде было что-то иное, что заставило его усомниться в собственной правоте.       Раньше раненные и мертвые души не вызывали у Дженсона таких полярных чувств: боли и одновременно жалости. Убил и убил. Все в порядке вещей. Но вот Ава Пейдж… Ее жизнь почему-то задела его душу. И Дженсону это не нравилось. Не принимал он то, чему не мог дать объяснение.       В пути они с доктором Пейдж достаточно долго и перспектива не обнадеживала. Покинув Последний город, не значит, что впереди их ждет рай. Вокруг руины, море тел, лишь кое-где стояли засохшие деревья, а вдали палящее солнце соприкасалось с золотистым песком — Жаровня всегда с радостью встречает свои будущие жертвы.       Но больше ею Дженсон не хотел становиться. Поэтому предпочел решать проблемы по мере их наступления. Например, для начала утолить жажду и голод не мешало бы тоже. Он остановил машину прямо посреди дороги. Из области фантастики, чтобы его транспорт кому-то помешал. И вышел из автомобиля. Потянулся, так как спина немного затекла от сидящего положения, и обогнув машину, открыл багажник. В нем имелись лишь три вещи: баллон с огнетушителем, запаска и толстая веревка с крючками на конце. Очень нужные вещи в Жаровне!       Дженсон чертыхнулся! Наверное, гореть ему в аду, сколько раз он уже упомянул черта в своей речи. Но что ему еще оставалось делать, если запасов пищи у него по нулям? Долго без нее и питья он не продержится. Да еще, когда в салоне раненая Ава!       Ава! Дженсон чуть про нее не забыл из-за своих горемыслишек.       Он быстро открыл заднюю дверь и посмотрел на вымученную женщину. Она едва заметно дышала. Дженсон это понял по ее грудной клетке, которая очень медленно поднималась и опускалась. Выглядела доктор Пейдж тоже довольно бледно, на лбу даже выступил пот. Мужчина посчитал это реакцией на жаркий климат. На самом деле у Авы заметно повысилась температура из-за раны, которая еще кровоточила. На посеревшей шелковой блузе красное пятно стало еще больше.       Он не мог понять, как он мог желать ей смерти. Как он мог быть настолько слеп, настолько поглощен своей ненавистью, что не видел в ней ничего, кроме врага. Это было слишком сложно. Слишком непонятно.       — Этого только не хватало! — сказал Дженсон сам себе, злясь на Аву неизвестно из-за чего, и с силой захлопнул дверь так, что задрожали стекла автомобиля.

* * *

      — Поедем домой, — мягко произнес мужчина, чуть отстранившись от Авы, но по-прежнему с нежностью смотря в ее расслабленное лицо. Кажется, ему удалось немного расслабить ее. Впрочем, он желал большего, да и доктору Пейдж сейчас как никогда необходим отдых. — Уже поздно. Тебе сейчас нужно думать не только о работе, но и о себе, о нашем сыне.       Он взял ее за руку, не дав ей даже мысль допустить о возражении, и повел к выходу из кабинета. Доктор Пейдж послушно последовала за ним, оставив позади гору документов и отчетов. Она доверяла любимому, знала, что он не позволит ей утонуть в работе, что он всегда будет рядом, чтобы напомнить ей о важности отдыха и заботы о себе.       Они направились к лифту. Коридор был почти пуст, лишь редкие сотрудники задерживались допоздна, пытаясь завершить свои дела. Ава чувствовала на себе их взгляды: кто-то смотрел на нее с естественным уважением, кто-то с восхищением, а кто-то с завистью. Тем не менее она знала, что многие из них ценят ее преданность их общему делу, но мало кто догадывался, какой ценой ей это дается.       В лифте они стояли молча, прижавшись друг к другу. Ава закрыла глаза и глубоко вдохнула, наслаждаясь запахом дорого человека. Этот запах всегда успокаивал ее, дарил ощущение безопасности и уюта.       — Обещай, что сегодня мы больше не коснемся рабочих тем. Хочу, чтобы этим вечером ты позволила себе быть просто собой.       — Обещаю, — заверила Ава, улыбнувшись, подняв голову. Ее голос был полон искренности. Она сама не желала упустить эту уникальную возможность на мгновение забыть обо всем, погрузиться в его объятия и почувствовать себя просто женщиной, любимой и защищенной.       При выходе из ПОРОКа мужчина снова обнял ее и поцеловал на этот раз глубже, дольше, и в этом поцелуе было все: и обещание отдыха, и подтверждение их нерушимой связи, и тихий призыв к тому, чтобы она наконец-то позволила себе быть счастливой, даже посреди всех этих важных дел. И Ава знала, что с ним рядом она сможет найти этот баланс. Сможет отдохнуть, набраться сил и вернуться к своим обязанностям с новой энергией.       Он отстранился, но не отпустил ее из объятий. Его руки, теплые и сильные, по-прежнему держали ее за талию, словно оберегая от всего мира. Он смотрел на нее с такой любовью, что Ава чувствовала, как ее сердце наполняется благодарностью. Она не всегда умела выражать свои чувства словами, но надеялась, что он чувствует, как много он для нее значит.       — Ты сегодня особенно красива, — сказал он, когда они направились в сторону дома. — Хотел тебе сказать об этом еще с самого утра.       Ава покраснела. Ей было приятно слышать такие слова, особенно от него.       — Это все ты, — прошептала она, улыбаясь. — Ты умеешь делать так, чтобы я чувствовала себя такой…       — Ты особенная, — ответил он. — И я хочу, чтобы ты всегда это помнила…       Доктор Пейдж остановилась и на мгновение прикрыла глаза. Она была благодарна за то, что он есть в ее жизни. За то, что он умеет находить время для нее, даже когда у него самого дел невпроворот. За то, что он напоминает ей о том, что жизнь — это не только работа, но и моменты счастья, которые нужно ценить.       — Ты знаешь, — прошептала она, — я почти забыла, как это просто спокойно жить, не думая о следующем шаге, о следующем отчете, о следующем разговоре с канцлером. — Она вдруг резко остановилась и опустила глаза. — Прости, я же обещала не говорить о работе.       Он тепло обнял ее и погладил по волосам.       — Именно поэтому я здесь, — ответил он тихо. Он знал, как много для нее значит работа, как важна для нее ответственность, которую она несет. Но он также знал, что даже самые сильные люди нуждаются в отдыхе, в заботе, в том, чтобы кто-то напомнил им о собственной ценности вне профессиональных достижений. — Чтобы ты помнила, что есть мир за пределами стен ПОРОКа, за пределами этих цифр и графиков. Мир, где есть ты, и есть я. И этого достаточно.       — Ты прав, — сказала она. В ее голосе звучала искренняя благодарность. — Ты всегда прав, когда дело касается меня.       Он улыбнулся, и эта улыбка была самой нежной, которую она когда-либо видела.       — Потому что люблю тебя, Ава. И нашего сына. И я хочу, чтобы ты была счастлива. И я всегда буду рядом, чтобы напоминать тебе, как ты важна для меня.       Он взял ее руку и поднес к своим губам, нежно целуя каждый палец. Ава закрыла глаза, наслаждаясь этим моментом. Она чувствовала, как ее тело расслабляется, как уходят последние остатки усталости. Это было глубокое душевное успокоение, такое необходимое ей в этот период ее жизни.

* * *

      Немного отойдя из мира воспоминаний о юных годах, которые снова поселились в сознании доктора Пейдж, женщина издала слабый стон. Но скорее это был душевный крик помощи тому, кто сможет раз и навсегда избавить ее от всех мучений: как моральных, так и физических. Однако вторые сейчас стояли на планку выше. У Авы очень сильно болел бок, ныл, тянул, колол, будто из раны огромными клещами с изогнутыми концами против ее воли вытаскивали приличные куски плоти.             Нестерпимая боль расползлась и почти парализовала все тело. Женщина почти не чувствовала ног и рук, внутри все было каким-то ватным и истлевшим.       Не размыкая тяжелых век, Ава очень медленно подняла правую руку, чтобы прикрыть ладонью кровоточащую рану. Но рука не слушалась, словно была свинцовой, и, не рассчитав свои силы, доктор Пейдж уронила кисть руки прямо на раненное место.       Боль эхом отозвалась во всем теле.       Истошный и одновременно хриплый стон вырвался из груди женщины. Глаза наполнились чистыми слезами.       — Господи, — одними губами обратилась доктор Пейдж к высшим силам, — дай мне умереть… Дай…       Женщина сморщила лицо от тех мук, которые рвали ее тело и душу на куски, не оставляя ни единого шанса даже на веру во что-то положительное. Да и разве оно теперь суждено произойти с ней самой? Нет, такая история явно не про Аву Пейдж.       Канцлер медленно распахнула глаза, потому как слезы так и желали вырваться наружу. Но, когда им представилась такая возможность, они ею не воспользовались. У Авы даже плакать не хватало сил.       Лишь усилием воли она заставила себя всмотреться в окружающую обстановку. Все плыло, предметы приняли округлые очертания, и Аве пришлось сильно напрячься, чтобы хоть что-то разглядеть вокруг себя. Что-то темное впереди, справа прозрачное, за ним нечто светлое, песочное, оранжевое, красивое, что-то круглой формы соприкасается с чем-то горизонтальным охрового цвета. Яркий круг освещал собой все пространство того, на чем женщина смогла сфокусировать свой взгляд. Может быть, она уже в каком-то особом мире, ведущем на тот свет? И совсем скоро все ее испытания навсегда закончатся. Сейчас Ава готова была душу продать, лишь бы облегчить свои нестерпимые муки. Только кому она нужна, такая грешная?       В бок снова что-то укололо, такое твердое и жесткое, заставив Аву на несколько мгновений прикрыть глаза.       Через секунду в сознании всплыл образ зараженного Дженсона… Направляющего пистолет прямо на нее. Ава помнила этот звук выстрела, его яростные глаза, ухмылку и даже мимолетную радость на лице от совершенного. Видимо, удар по лицу можно считать только цветочками. И ее жертва мужчине вовсе была не нужна. Она ошиблась: и в Дженсоне, и в себе, когда полагала, что этому человеку можно целиком и полностью доверять.       Но о сделанном поступке она не жалела. Дженсон не был для нее посторонним человеком. И если он решил именно так гадко и жестоко поступить, если посчитал, что ее смерть что-то изменит, значит, у него имелись на то свои причины.       Почувствовав какое-то нелепое, даже грубое прикосновение пальцев к своей шее, доктор Пейдж распахнула глаза и увидела перед собой расплывчатую фигуру человека. Взгляд постепенно начал фокусироваться на ней и несколько секунд спустя Ава разглядела знакомое мужское лицо.       — Дженсон? — удивилась она, надеясь, что обозналась. Пусть лучше будет так, чем он на самом деле окажется подле нее.       А может, он тоже на какой-нибудь стороне Ада вместе с ней, вот и пришел повидаться?       Мужчина проверил ее пульс. Слабый, очень слабый. Даже на шее его не так легко нащупать. Но главное, что он был, значит доктор Пейдж еще поборется за жизнь. Дженсон с облегчением выдохнул. Не задел он своей дурацкой пулей ее легкое, не просочилась та в ее сердце.       — Наконец-то! Очнулись! Так… Пора бы вам проветриться! — Дженсон протянул руку женщине, полагая, что она сама выйдет из салона, однако доктор Пейдж умоляюще попросила о другом: и больным взглядом, и словами.       — Дженсон… — теперь его имя с радостью сошло с ее уст. Она точно узнала своего заместителя по голосу. Этот человек точно, без промедлений, осуществит ее желание. — Что же вы медлите? Убейте же меня! Я прошу…       Мужчина напрягся и вскинул бровями. И такое он слышит от канцлера ПОРОКа? В ее глазах было отчаяние. Глубокое, всепоглощающее отчаяние, которое он никогда прежде не видел в ее обычно собранном и властном взгляде.       — Доктор Пейдж, что вы несете? — произнес он совершенно спокойно. — Вы явно перегрелись в салоне.       Он не мог просто так, по ее просьбе, лишить ее жизни. Даже если она его прямой начальник, даже если она отдала бы ему прямой приказ. Это было выше его сил теперь.       Но все фразы Дженсона Ава пропустила мимо ушей. Ему никогда не понять, как боль разрывает ее на части, как ломит тело, полощет, словно острый нож, ее душу.       — Я прошу, Дженсон… Избавьте меня от этих мучений, — эту фразу Ава произнесла на последнем издыхании. Последние слова Дженсон вообще едва мог услышать, насколько тихо они сошли с уст раненной женщины.       — Доктор Пейдж, вы бредите! — четко произнес мужчина. Его голос был тверд и требователен. — Прекратите нести эту чушь!       По командной интонации мужчины Ава сообразила, что такой простой просьбе не суждено осуществиться. Она прикрыла глаза и повернула голову. Дыхание стало замедляться и теперь, и только сейчас из-за почти что белой кожи лица доктора Пейдж Дженсону на ум пришла мысль, что Аве намного хуже, чем он может себе представить. Его взгляд остановился на ее ране, из которой по-прежнему по капле с каждой секундой вытекала кровь.       — Черт! Черт! — Дженсон стукнул кулаком по корпусу машины. Напряг сознание на пару секунд, дабы определиться, как ему поступить далее, и снова взял женщину на руки, вытащив ее из теплого салона автомобиля. На этот раз он старался взять ее намного бережнее, словно чувствуя свою вину за содеянное, и хотя бы прикасаясь к ней, не делать ей еще больнее.       Вина. Гадкий поступок. Про Дженсона ли все это? Мужчина в очередной раз не мог понять, что с ним происходит. И это слишком сильно давило на его мозг. Ему бы сначала разобраться, как прожить следующий час на пару с обессиленной женщиной без еды, воды, имея лишь только крышу над головой в качестве автомобиля. Кажется, это невозможно. Подходили к концу уже вторые сутки, как начался их путь по Жаровне, и если он сам что-нибудь не предпримет, тогда ранее сказанная им фраза убегающему Томасу будет действительно верна: «Лабиринт — это одно. Но вы, детки, и дня не продержитесь в Жаровне. Если не стихия вас убьет, то зараженные!»       Дженсон медленно опустил измученную женщину на одну из найденных в салоне тряпок, которую ранее успел постелить возле широкого ствола дерева поближе к недавно разожженному костру. Потом аккуратно снял с нее пыльное от грязи и дыма, испачканное в крови пальто, и как следует встряхнул в стороне, чтобы из ткани вышло как можно больше всякой нечисти. Один из рукавов разорвал пополам: получились две длинные части, которые затем мужчина связал воедино. Образовалась одна достаточно длинная и узкая ткань, являющаяся жалким подобием медицинского бинта.       Грубыми, покрытыми царапинами пальцами, Дженсон осторожно ощупал рану. Холодный пот выступил на лбу мужчины, когда он почувствовал влажную, липкую кровь. Это говорило только о плохом. Доктор Пейдж, несмотря на свой статус канцлера, была сейчас совершенно беззащитна, и вся ответственность за ее жизнь лежала на нем. Он старался действовать как можно быстрее и аккуратнее, но каждое его неловкое движение причиняло ей только боль.       Он обмотал ее тело, стараясь создать плотное, но не сдавливающее давление, чтобы остановить кровь.       Ава не сопротивлялась. Дженсон почему-то думал, что она его и близко к себе не подпустит после всего того, что было. И из-за того, что она не подала никаких признаков жизни, даже после того, как он прикоснулся к ее теплой коже, Дженсон в душе забил тревогу.       — Эй! Эй! Доктор Пейдж! — почти прокричал он ей над ухом, обхватив голову двумя руками. — Очнитесь! — приказал он ей. — Ну же! Доктор Пейдж! Вы слышите меня?! АВА!!! ОТКРОЙ ЖЕ ГЛАЗА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!       Наконец женщина слабо откашлялась и приоткрыла тяжелые веки.       — Вы издеваетесь, да? — звучало как упрек.       — Зачем… — невольно сорвалось с ее уст тихое слово.       — Что — «зачем»? — резко спросил Дженсон.       — Зачем вы это все это делаете?..       — Что — «все»? — вопросы Авы начинали раздражать мужчину.       Но канцлеру каждое лишнее слово давалось с большим трудом, поэтому сейчас она предпочла промолчать, полагая, что Дженсон сам сообразит, что она имеет в виду.       — Доктор Пейдж, знаете что? В отличие от вас я еще хочу пожить! А если вы решили сдохнуть, то вперед! Но не смейте тянуть меня за собой! — выпалил Дженсон, не в силах больше держать в себе все, что накипело.       Бросив колкий и холодный взгляд на беззащитную и слабую женщину, он вернулся в машину, с силой захлопнув дверь водительского места.       Внутри автомобиля царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, а гнев, который он так долго сдерживал, теперь выплеснулся наружу, оставляя после себя горькое послевкусие. Он знал, что перешел черту, что его слова были жестоки, но в тот момент он не мог иначе.       Он посмотрел на дорогу впереди, пытаясь сосредоточиться на горизонте, но образ слабой женщины, оставленной у костра, не выходил из головы.       «Вот, зараза! Вот дрянь! Я не собираюсь слечь с ней по соседству! — размышлял Дженсон, положив руки на руль. — Несет какую-то ересь, только бесит! Черт! И почему я? Зачем мне все это? Почему я это делаю? А, правда, зачем я это все делаю? Зачем ору на нее? Вижу, как ей хреново! Она бредит! А я, как идиот, еще больше только подливаю масла в огонь. Я ума не лишился только потому, что она принесла сыворотку! Только уже за одно это я должен благодарить ее! А что сам творю?»       Дженсон набрал в легкие побольше воздуха и посмотрел в окно. Через стекло он мог видеть Аву, которая сидела все так же неподвижно, прислонившись спиной к широкому стволу дерева. Ему снова на мгновение стало так жаль доктора Пейдж, а смотреть на ее муки и быть почти бессильным — еще больше давило на сознание.       На душе Дженсона стало как-то неспокойно. Мысли продолжили мучить его в надежде прийти хоть к какому-нибудь ответу.       Она там, такая хрупкая, такая беззащитная. А он был здесь, в машине без возможности облегчить ее страдания. Он не смог переступить через свою гордость, через свое раздражение. Он мог только наблюдать, как она борется, и чувствовать себя беспомощным.       «Что же она чувствует сейчас, помимо боли в теле? Точно не аромат алых роз!» — мужчина усмехнулся, ведь и сам уже не помнил, как пахнут эти цветы. Последний раз, когда он смог их увидеть, это накануне ссоры его отца с матерью. Тогда маленький Дженсон раз и навсегда запомнил эти колючие шипы, которые могут порезать не только кожу, но еще и ранить душу.       Раньше он никогда не задумывался о том, что творится в душе у других, тем более у доктора Пейдж. Но теперь что-то изменилось. Почему ее переживания вдруг стали так значимы для него? Возможно, дело в привычке — он так долго находился под ее пристальным вниманием, так часто исполнял ее поручения. Да и их объединяла общая цель — найти лекарство.       Он всегда полагался на нее, всегда доверял ей вплоть до того рокового момента. Он уважал ее, хотя и порой желал оказаться на ее месте. Ему хотелось самому принимать решения, самому быть в центре событий, а не ждать редких похвал, на которые она была так скупа. Но несмотря на постоянное напряжение между ними, несмотря на все трудности, они всегда находили общий язык. А теперь, когда она чуть не умерла на его глазах, он едва ли смог что-либо сделать, чтобы помочь ей.       Он вспомнил, как она всегда держалась с достоинством, как редко позволяла себе проявить слабость. Он привык к этой стене, за которой, как он предполагал, скрывалось лишь холодное стремление к научному прорыву. Но сейчас эта стена рухнула, обнажив что-то гораздо более сложное.       Его мысли метались, пытаясь найти рациональное объяснение этому новому странному чувству. Может быть, это просто шок? Реакция на пережитое? Или же это было что-то более глубокое? Он всегда был сосредоточен на задаче, на поиске решения. Чувства других казались ему отвлекающим фактором, помехой. Так воспитали его в ПОРОКе, и он не знал, что можно действовать иначе.       Это было не сострадание в чистом виде, не жалость. Это было скорее глубокое, почти инстинктивное понимание того, что ее жизнь имеет значение. Не для науки. А для него самого.       Дженсон вдруг задумался: неужели вся его жизнь сводится к бесконечному поиску и доставке иммунов в лабораторию для бесчисленных исследований? Эта мысль вызвала у него горькую усмешку. Ведь другой жизни он и не знал. В целом, его все устраивало. Почти все. Были, конечно, вещи, которые хотелось бы изменить, исправить, но это было невозможно. Ни тогда. Ни сейчас. Его жизнь продолжается. Другое дело, устраивала ли она его такой, какая сложилась? Естественно, нет. Но другой не будет. И, как он полагал, никогда.       Оказывается, так непросто заглянуть в себя, разобраться в своих чувствах, в своем отношении к окружающим.       — Так, довольно мыслеблудия! Впрок это не пойдет! — сказал мужчина самому себе и вышел из машины, уже заметно успокоившись после бури эмоций, вызванных плохим самочувствием Авы.       А потом медленно подошел к ней, сняв по пути свою черную и тоже не менее грязную куртку. Он остановился в паре метров от нее. Ее дыхание было поверхностным, грудь едва заметно поднималась и опускалась. Он видел, как дрожат ее ресницы, как напряжены мышцы на ее лице, несмотря на слабость.       Он присел перед ней на корточки и спереди укрыл ее легкой одеждой.       — Держитесь! — Дженсон с сочувствием посмотрел на бледное лицо женщины. — Вы слышите меня?       От такой нежной заботы и теплоты в голосе Дженсона, который холодно и бездушно убивает всех, кто встает на его пути к достижению цели, доктору Пейдж стало еще противнее. Так погано доселе она себя никогда не чувствовала. Даже в самые гадкие времена в ПОРОКе. Но такие добрые поступки мужчины, которым она не могла дать объяснение, совершенно не укладывались в ее сознании, ведь это все так непохоже на того Дженсона, которого она знает многие годы. Он, кто без колебаний ломал судьбы, кто видел в людях лишь ступени к своим амбициям, теперь находился перед ней, предлагая утешение.       Неужели сыворотка стала виной столь резким изменениям в его деяниях? Нет, это абсурд! И Ава прекрасно знала, что такое невозможно. Его действия настолько противоречили всему, что она знала о нем, что ее мозг отказывался обрабатывать эту информацию.       Тогда что же повлияло? Неужели ее паршивое состояние? Изменилось то, что она не могла ни понять, ни принять.       Ава слабо кивнула, смотря полуоткрытыми глазами на Дженсона.       — И что б больше никаких идиотских вопросов, вы поняли?       Она почувствовала, как он осторожно коснулся ее плеча, поправляя куртку. Это было легкое прикосновение, но оно заставило ее вздрогнуть.       — Ох, Дженсон… — ее сиплый голос донесся до его уха. Доктор Пейдж отвернулась и закрыла глаза. Нащупала больной бок правой ладонью и через несколько секунд провалилась в темноту.

* * *

      — Ма-а-ама! — звонкий детский голосок где-то на подсознании помешал женщине спокойно уйти в мир иной. Картинки прошлого так и сменяли друг друга: местами изображения казались слишком расплывчатыми, что Аве невозможно было с точностью понять, кто же там находится. А порой женщина четко видела все черты лица того, кого предпочла не вспоминать почти всю свою жизнь. — Спаси меня! Спаси! Пожалуйста! — умолял маленький мальчик.       Лица его доктор Пейдж не смогла разглядеть, только лишь какое-то белое пятнышко со светлыми волосами.       — Конечно, сынок, — ответила добрым голосом Ава, — я все для тебя сделаю, лишь бы ты был счастлив и здоров.       — Все — это то, что сделала с моим папой?! — в голосе мальчика звучали нотки отчаяния.       Эти слова, словно ледяные иглы, впились в душу Авы, заставив ее сердце сжаться от боли и ужаса. Она помнила, как стояла рядом с отцом ребенка, сжимая в руке шприц. Она знала, что делает, и верила, что это единственный выход.       — Нет… — попыталась возразить Ава, но слова застряли в горле. Она видела, как лицо мальчика искажается от боли, как слезы катятся по его щекам.       — Не лги! — он закричал изо всех сил, словно давно желал вылить скопившуюся боль наружу. И сейчас как раз подвернулся такой нужный момент. — Это ты виновата! Ты убила моего папу! Это ты сделала так, чтобы он никогда не проснулся! Ты!!!       Доктор Пейдж побледнела. В ее глазах отразилось отчаяние.       — Я… Не хотела делать ему еще больнее… — пыталась она оправдаться. Но на мальчика ее слова не действовали нужным образом. Он предпочел слышать только себя и понимал мир так, как умел в силу своего возраста. Ведь ему только-только исполнилось шесть. — Клемми, ты же видел, как сильно он болел.       — Нет! Это неправда! — снова закричал ребенок, с укором посмотрев на мать. — Ты врешь! Ты всегда мне врала! — на одном дыхании выдал он. Его голосок задрожал, а пухлые красные щечки снова увлажнились от чистых слез. — Папа мог выздо…ро…веть, — Клемми едва сумел выговорить такое длинное слово. — А ты пришла и убила его! Ты…       Мальчик уже не контролировал себя, а рыдал еще сильнее, выплескивая все, что внутри скопилось. Он был слишком мал, чтобы понять, что иногда смерть — это избавление от страданий.       — Нет, нет, мой маленький… Поверь, твой папа уже никогда не смог бы быть прежним. Вирус доставлял ему нестерпимые муки, сынок, и я не хотела, чтобы такая же участь постигла тебя, малыш… — Ава попыталась взять сына за руку, но бесполезно. Он тут же одернул ее, не в силах принять суровые испытания жизни.       Его маленькое сердечко разрывалось от обиды и непонимания. В его мире, где мама была воплощением всего доброго и правильного, такое предательство казалось немыслимым. Он не мог смириться с тем, что его мать причинила боль самому дорогому человеку.       Ава смотрела на сына, и ее собственное сердце сжалось от боли. Она видела в его глазах глубокую растерянность, страх перед неизвестностью. Как объяснить ребенку то, что даже взрослым порой трудно принять? Как донести до него, что ее поступок был актом любви, а не жестокости?       — Клемми, солнышко, послушай меня, — ее голос был тихим, но настойчивым. — Я любила твоего папу больше всего на свете. И я люблю тебя. Я не могла смотреть, как он страдает. Вирус… он уничтожал его изнутри, понимаешь? Я видела, как он мучился, Клемми. И я знала, что дальше будет только хуже. Это было самое трудное решение в моей жизни. Но я знала, что это единственное, что я могу сделать для него. И для тебя. Чтобы ты мог жить дальше, чтобы ты мог быть счастливым.       Заплаканные глаза Клемми смотрели на мать с недоверием. Он чувствовал, что его мир рухнул, и его мать, оказалась в центре этой катастрофы.       — Ты поймешь, когда подрастешь, что порой, чтобы спасти кого-то от невыносимых мук, приходится принимать решения, которые кажутся жестокими, — тихо сказала она.       Но он не понимал. Как можно спасать, причиняя такую боль? Как можно любить, делая такое?       Она протянула ему руку и предложила пойти с ней.       — Я не пойду с тобой! Слышишь! Я знаю, чем ты там занимаешься! И ты никогда мне не поможешь! Я ненавижу тебя! — фыркнул ребенок и устремился к выходу.       — Клемми! Клемми, вернись! — окликнула его женщина, но тщетно. Мальчик быстро скрылся из ее виду. — Клемми!       Она прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Сын был ее единственной надеждой, ее последним шансом на что-то положительное. И теперь он отвернулся, отверг ее помощь, отверг ее саму и все то хорошее, что у них еще могло бы произойти.

* * *

      Она что-то бормотала одними губами и тяжело дышала от еще колеблющейся температуры и жара. К Аве снова и снова возвращались воспоминания о прошлом. О счастливом прошлом. Где были все те же проблемы, эта же цель, но грела душу надежда, что когда-нибудь все закончится.       Однако после смерти отца Клемми изменилось многое. Несмотря на то, что сын еще был по-прежнему с ней, женщина все равно чувствовала себя одинокой, поэтому отдавалась целиком и полностью работе еще сильнее, еще глубже погружалась в пучину бесконечных исследований, цифр и тестов. Лишь бы только заглушить нестерпимую боль от потери близкого человека.       Клемми рос и с каждым годом Аве все сложнее и сложнее было находить с ним общий язык. Мальчик был сильно привязан к отцу и мать для него никогда не являлась авторитетом или образцом для подражания. Как бы доктор Пейдж ни старалась окружить сына своей заботой, становилось только хуже. Клемми, не имевший иммунитета к Вспышке, с уверенностью считал свою мать убийцей, когда одним днем понял, что сердце отца больше не бьется. Маленький мальчик, переполненный болью и мраком, сбежал из дома на следующий же день, и больше Ава его не видела. А выжить одному ребенку среди обезумевших зараженных невозможно. Она знала это с той самой минуты, как он покинул родительский дом.       Женщина до сих пор считала себя виновной в его смерти и держала только в своем сердце эту любовь и боль к последнему человечку, который значил для нее все.       В последующие годы чувств милосердия, сострадания, доброты как будто и не осталось. Доктор Пейдж старалась выглядеть жесткой и неприступной. Строго работа. Строго наука. И ни слова о трагичном прошлом.       Она стала канцлером и второй раз за свою жизнь в непосредственной близости от себя смогла наблюдать, как медленно, но верно когда-то здоровый человек превращается в неконтролируемое существо. Но в душе при этом чувствовала облегчение. Все шло так, как нужно. Как правильно. Так должно было быть.       Появилось в ее жизни и новое поколение: Томас и его друзья. К юному и очень смышленому мальчику Ава не смогла стать равнодушной. И это стало первым ее переломным моментом.