Акварельный лес

Повесься — ты пожалеешь об этом; не повесься — ты и об этом пожалеешь; в том и другом случае ты пожалеешь об этом. Кьеркегор

      Тусклые, ломающиеся лучи умирающего солнца легко, почти ласково скользят по дощатому полу. Чуя видит кружащие по комнате пылинки, рассматривает чуть смятую, незаправленную постель, недопитый стакан с водой и уже начавшие увядать молочно-белые гортензии.       За окнами бледнеет бесславно последний рассвет, отвратительно красивый. Чуя думает, грустно, что он замечает это только сейчас. Чуя думает, лучше бы не замечал. Чуя думает. Потому что решиться ночью проще. Но как же хотелось дождаться хотя бы восхода.       И руки трясутся в болезненном треморе. Ладони сухие, холодные. Кожа истёртая, потрескавшаяся. Разве этого он хотел, этого добивался, к этому шёл долгие девятнадцать лет? Чуе на себя смотреть, что на гниющий, разлагающийся труп — противно и хочется блевать.       Пистолет плавно ложится в руку. Накахаре смешно.       Удивительно, как по-другому начинаешь смотреть на оружие, когда оно вот-вот вынесет тебе мозг.       Сталь холодная, касается спутанности рыжих волос, нездоровой бледности кожи. Дуло упирается прямо в висок, и это отчего-то успокаивает лучше любого снотворного. Равнодушие стылым льдом оседает в голубизне радужки.       Вдох. Выдох. Вдох. Дышать легко до странности, и воздух так чудно ощущается в лёгких, совершенно по-новому. Словно Чуя никогда и не дышал раньше по-настоящему.       Сердце равномерно стучит в груди, тихо, спокойно, так ни разу и не сбившись с ритма. Всё кажется таким далёким, нездешним, земным. Если именно это чувствует Осаму при каждой своей попытке самоубийства, то Накахара, кажется, начинает его понимать.       В открытое окно, подгоняемый весенним ветром, влетает, кружась, нежно-розовый лепесток сакуры и плавно опускается на лежащую рядом фетровую шляпу.       Чуя прикрывает глаза.       Арахабаки шепчет о бесконечности, о взрывающихся галактиках и умирающих звёздах. Там, под веками, жжёной охрой выгнивают мёртвые ликорисы, белеют засыхающие анемоны, ребра плотно стискивает голубая ипомея. Арахабаки смеётся. Арахабаки плачет. Арахабаки хочет выбраться наружу и разнести, наверное, всё. Чуя не хочет ничего и, пожалуй, умереть — самую малость.       Чуя выдыхает медленно и жмёт на спусковой крючок.       О-сеч-ка       Вселенная насмехается над ним, потому что, когда Накахара наставляет пистолет на фарфоровую вазу, подаренную ему когда-то Озаки, та со звоном разбивается. Но не успевает Чуя даже поднять руку вновь, как в глазах темнеет от сильной, резкой боли в голове.       Терять сознание не навсегда оказывается чертовски разочаровывающим, но ещё хуже открывать глаза в госпитале.       Стены вокруг белые, морозные, как цветки Эдельвейса. Чуя хотел бы, чтобы их бутоны распускались на его могиле.       Он тянется к кнопке вызова медсестры, но вместо симпатичной девушки в больничном халате в палату входит Хиротсу в чёрном пальто, и взгляд у него тяжёлый, осуждающе-сочувствующий, потому что в руках у него пуля та самая, что одиноко валялась рядом с осколками вазы.       Дазай, подери его черти, просто ёбаная мразь в вечной депрессии. Чуя никогда не признается, что слова старика Хиротсу о том, что придурок свалил и, боги его услышали, не вернётся, отзываются в груди облегчением горьким, тоскливым, но тёплым.       Свет некрасиво падает на аккуратно забинтованные руки, совсем бледные. На них смотреть, на сбитые костяшки и стёртую кожу, неприятно, почти противно. Он словно захлёбывается, тонет в нескончаемой грязи, гнили этого давно брошенного богом мира. Ему кажется, сколько не пытайся, запах чужой крови не отмоешь.       Оставаться в этой яме одному совсем не хочется, но если у другого есть храбрость из неё вылезти, подняться и распрямить наконец спину, кто он, Чуя, такой, чтобы мешать?       Спустя ровно три года Чуя находит себя на кухне с сигаретой в зубах и чашкой остывающего кофе на столе, неожиданно, в четыре утра. В восемь вечера у него вроде как задание со шпалой ебучей, а гильдия собирается разрушить город. Чуе, на самом деле, этого и не надо вовсе. Вот этого вот. Он отчаянно желает выспаться и свалить отсюда куда подальше. Хочется, чтобы нахуй Мафию, нахуй ебаное Детективное Агентство, нахуй Йокогаму и эту осточертевшую реальность. В рот он всё это ебал.       У Арахабаки красные глаза — раскалённое солнце. Он глядит устало-насмешливо. Мол, давай, мальчик, попытайся. Исход всегда один.       Божество, заставшее ещё хаос первозданный, ничем не ограниченный, даже материей, снисходительно усмехается где-то внутри, скалит воображаемые зубы.       С кончиков пальцев осыпается искрами мироздания энергия чистая, рассыпающая застывающим временем, искажением самого пространства. Чуя стискивает зубы, сжимает кулаки с такой силой, что кости почти ломаются, сосуды не выдерживают — лопаются.       Держать себя в руках и не сорваться, конечно, чертовски трудно, но распрощаться с этим не идеальным миром Накахара пока не готов. Одного раза ему хватило сполна.       Шпала ебучая наконец его касается. Дазай, кажется, единственный во всей, сука, вселенной, кто может заставить Арахабаки успокоиться, вновь заточить его в метафорическую клетку с калёными прутьями.       Дазай сам, кажется, пустота, само ничто, ноль, бесконечность, запертая в человеческом теле. У него миллиарды масок, и ни одна — настоящая. Словно под бинтами абстрактный вакуум — ни материи, ни антиматерии — одно сплошное разочарование.       Дазай иногда думает, его не существует вовсе: ни оболочки, ни души — кристально чистое понимание индифферентности.       Чуя оказывается воплощением хаоса, деструкцией в абсолютном её воплощении. Дазаю кажется, его коснёшься — почувствуешь хоть что-то, и Дазай касается и действительно чувствует что-то, неожиданно настоящее. Оно бьётся в истерике глубоко в сознании — кричит, плачет, смеётся.       Оно, на самом деле, чертовски иронично выходит. А Чуя говорит «мудак» и падает на грязную землю. Он никому не расскажет, что не хотел бы приходить в сознание совсем. Да и придурку бинтованному этого знать не обязательно.       Осаму на него бессознательного смотрит, и это фальшивое, до тошноты лживое «напарник» слетает как-то само. Дазаю бы плеваться ядом, но он только улыбается натянуто, больно и немного горько.       Арахабаки давится анемонами и стонет в голос.       Чуя подносит к виску не настоящий пистолет.       На Дазае уже давно петля из его собственных мыслей.       Одним словом, к чёрту!