Акварельный лес

      Дазаю нравится рисовать — подниматься на самом рассвете, когда угасающей лаской искрящееся солнце ещё только начинает выглядывать из-за золотящейся полоски горизонта, и ловить эти недолгие минуты, мгновенья, нежнеющей акварелью.       Утренняя Йокогама, тихая, бледная, ещё не проснувшаяся, почти прекрасна. Одинокая, незамеченная красота живой лёгкостью оседает на бумаге.       Дазай рисует пастелью. Мягко, с такой несвойственной для него трепетной любовью ведёт по знакомой шершавости альбомных листов. Под тонкими пальцами расцветают воздушные астромерии, сверкающие астильбы и крошечные астранции, гордо выпрямляют стебли страстные ликорисы и застенчивые амариллисы, тянутся к свету лепестки благородной магнолии. Цветами самыми разными изрисованы десятки страниц, и все они говорящие, шепчущие, но так никем и не услышанные.       Дазай пачкает руки углём. Со страниц ему по-доброму улыбаются Ацуши с Рампо, привычно хмурится всегда строгий Куникида, игриво подмигивает Йосано, а директор Фукудзава устало прикрывает глаза. И среди множества альбомов один единственный, совсем старый, пылится в углу, не открываемый, наверное, целых четыре года. Там чуть приподнимает уголки пересохших губ тогда ещё живой Ода Сакуноске (Дазай помнит, как долго уговаривал его попозировать), там по-матерински ласково улыбается красивая Кое Озаки в излюбленном розовом кимоно, там щурит глаза Хиротсу с сигаретой в зубах и шелковым платком на шее, там втихаря начерканный портрет до жути серьёзного Чуи, уже тогда носившего дурацкие фетровые шляпы.       Дазай не хочет в него заглядывать. Дазай не хочет вспоминать прошлое. Его бы сжечь к чертям, да рука не поднимается. Рисунки жаль. Осаму никому не признается, что память, самую капельку, тоже.       У Дазая синяки под глазами, хронический недосып и стена, полностью обклеенная иллюстрациями из самых любимых книг. И все без исключения выполнены цветными карандашами. Оно того, наверное, всё-таки стоило. В квартире художественный бардак, в голове кавардак, зато теперь не так грустно, а желание умереть становится даже чуточку меньше. В конце концов, это ведь к лучшему? Осаму хочется верить.       Дазай не пишет маслом. Оно слишком тяжёлое, давящее. В нём нет той изящной лёгкости текстуры. Кажется, словно, нарисуй им что-нибудь, первичный вдохновляющий трепет, с таким трудом выцарапанный, вырванный у ненавистной действительности, просто исчезнет, растворится в воздухе.       Осаму совсем не хочет ненавидеть себя и этот мир. «Улыбайся только своим», — думает он и тянет лыбу во все тридцать два, кривую, ненастоящую, отвратительно фальшивую, стараясь убедить скорее себя, чем окружающих. Получается откровенно хреново.       Ацуши поначалу даже не верится, что Дазай-сан умеет рисовать, никому не верится, но кисточка в его руке смотрится так органично и уместно, словно по-другому и быть не может. Накаджима заглядывается на усыпанное серебрящимися звёздами небо, верхушки высоток, отчётливо отливающих кроваво-красным, и тёмный силуэт, одиноко сидящий на одной из крыш. Осаму явно рисует по памяти, потому что на улице ослепительно сияет полуденное солнце, а сам он даже не смотрит вокруг.       Вообще, они совершенно случайно встретились в парке, а Дазай-сан неожиданно счёл это удачным стечением обстоятельств и предложил прогуляться. Конечно всё пришло к тому, что наставник достал откуда-то (магия, не иначе) альбом, краски и уже полчаса корпел над пейзажем почему-то ночной Йокогамы. Ацуши никогда раньше не видел его таким… умиротворённым? Он может сколько угодно строить из себя беззаботного обалдуя, вера в этот недоспектакль разрушается мгновенно, когда Осаму либо начинает открывать рот по делу, что бывает крайне редко, либо отмачивает что-то в стиле «здесь творится всякая неожиданная херня, но на самом деле я всё просчитал и это вообще тайный план».       Дазай пробует рисовать мелками, словно возвращается в детство, пусть и помнит лишь яркие смазанные пятна, но ощущения до боли близкие, почти родные. Белые медведи отчего-то с затаённой тоской в маленьких чёрных глазках рассматривают северное сияние, совсем крошечный рыжеющий лисёнок носом порошит рыхлый, только выпавший, снежок.       Когда Осаму с Чуей против воли заставляют работать вместе вновь, пусть и всего лишь одну ночь, дело, естественно, доходит до порчи, а Дазай в очередной раз ловит себя на том, что засматривается. У Накахары кожа испещрена надписями на неизвестном языке, древнем, забытом за давностью лет. Они тёмной кровью размываются под кожей и светятся, жгутся, почти горят. Воздух вокруг него словно густеет, концентрируется, сжимается так, что дышится с трудом.       У Осаму дыхание перехватывает от того, насколько опасным, безумным, красивым выглядит его напарник. В его резких отточенных движениях столько силы, которая сейчас плещется через край и пытается вырваться наружу. Когда кровоточить начинают даже глаза, Дазай понимает, пора прекращать и еле заставляет себя сдвинуться с места. Под пальцами искрит голубым.       Осаму закрывает глаза, тщательно воспроизводя этот момент в памяти. Нарисовать хочется до дрожи в ладонях. И воспоминания, тщательно отгоняемые, возвращаются с новыми силами.       Дазай берёт в руки масло. Он тратит на портрет два месяца почти бессонных ночей. В квартире теперь постоянно открыта форточка, а бинты отчётливо провоняли краской, но как же чертовски похоже получилось. На картине Чуя Накахара слегка хмурит брови, даже нос у него чуть вздёрнут, как в жизни, а на виске виднеется едва заметный шрам от задевшей его когда-то в молодости пули. Осаму на него, словно живого, смотрит, впитывая каждую линию, каждый оттенок, ещё с минуту, а затем малюет поверх чёрным.       Трепет из груди никуда не исчезает, но отчётливо приобретает болезненный оттенок.