Акварельный лес

      Чуя щурит глаза, в которых отражается солнце, улыбается тонко и больше мысленно, но у Дазая всё равно ёкает сердце, трепыхнувшись почти болезненно. Искренность, пусть и мимолётная, жжёт подкупающей свободой. Хотя спустя секунду лицо у него вновь до жути серьёзное, смотреть по-другому уже не получается.       Сам Дазай давно так не может. На самом деле, он и не помнит, когда улыбка, та самая, настоящая, нужная, исчезла бесследно и окончательно, словно и не было её вовсе. Взамен неё пришло нечто тёмное, искажённое, липкое и до тошноты искусственное. Потому даже призрак улыбки на чужом не мёртвом лице прекрасен.       Оно того стоило, сотни миллионов раз стоило. Оно подарило пока ещё слабую, неоформившуюся, нежностью ускользающую надежду. Надежду на жизнь.       Стоит этой мысли легко мазнуть по затуманенному сознанию, всё вокруг: и небо, и деревья, и очертания зданий, и твоё взволнованное лицо — расплывается медовой акварелью.       Осколки последнего чувства всё ещё мелко пронзают разум, когда Осаму открывает глаза, оказываясь в своей одинокой спальне, и всё ещё тянет руку, стараясь коснуться уплывающей иллюзии. Она исчезает, ярким пятном растворяется в темноте ночи.       Рассвет растекается переливами кармина и чеддера. Ощущается внутри запахом полыни, терпким привкусом бергамота в чае, отчаянно нагоняющем печаль отсутствием сахара. Ординарность ударяет в реальность. Реальность ударяет по мозгам тупой головной болью и невысыпанием.       Шум моря позади заставляет Дазая обернуться, сталкиваясь взглядом с Накахарой, расслабленным, стоящим на жёлтом песке в одних брюках да лёгкой рубашке. Его волосы на солнце отливают лилиями. И от этого хочется не то смеяться, не то плакать. Босые ноги приятно омывает тёплая морская вода, лазурью оседая в глазах напротив.       Чуя пытается что-то сказать, открывает рот, и голос его, чуть хрипящий, словно сквозь вату слышится. Если бы Дазай умел читать по губам. Он и пытается, но чем сильнее вглядывается, тем сильнее всё вокруг размывается. И пляж, и море, и солнце рассеиваются в дыме действительности, бьющей буквально под дых.       Дазай просыпается в офисе. И Куникида, видя огроменные синяки под его глазами, ничего не говорит. Насколько же херово он выглядит?       Куникида на него, Осаму, смотрит. Глаза в глаза. Дазай отворачивается первым, устало утыкаясь головой в кипу бумаг на столе. Это уже, право, смешно. Было бы, если бы не было так грустно.       Улыбайся, Дазай. Терпи, Дазай. Тебе не впервой, Дазай. Хочется взять пистолет и выпустить всю обойму, желательно, кому-нибудь в голову. Осознание собственной беспомощности выступает как апофеоз самоосознанного разочарования.       Яркими красками расцветает заря, алыми бликами выплывающая из-за кромки леса. Ботинки утопают в густой траве, мокрой от росы. От неё веет ненужностью и несбывшимися надеждами. Прямо как от его жизни. Она тоже брошена.       Чуя сидит на скрещенных ногах и расслабленно улыбается. Ветер треплет волосы, путается в одежде, ласково гладит кожу. Дазай хочет приблизиться, коснуться его, убедиться в его существовании. Но стоит Осаму сделать шаг, улыбка становится шире, обнажая белые зубы. Кожа на губах натягивается, расходясь сеточкой трещин. Из уголков рта вытекает густая, тёмная кровь, медленно — от подбородка по шее — пачкает воротник рубашки.       Чуя кашляет. Неприятный, царапающий звук бьёт по ушам. Забирается в самые глубины сознания. Сгустки чернильной крови гнилью расползаются по земле, оставляя после себя едкий запах мертвечины.       Осаму находит себя посреди улицы, судорожно хватающим перепуганного Ацуши за руку. Реальность перед ним распадается мозаикой и не хочет собираться вновь. Тошнит. Дазай извиняется перед пареньком, и, господи, как же хочется спать. Кофе не помогает. Энергетики тоже. Тело предаёт своего хозяина. Вот ирония. Злая. Жестокая. Наверное, справедливая.       Реальность — сон. Сон реальность. Разобрать чертовски трудно, а синяки под глазами совершенно невозможные, огромные. Казалось бы, вот она, свобода. Терять уже нечего Но нужна ли она, такая? Ни любви, ни привязанности. Ничего. Никакого якоря. Зацепиться не за что, и остаётся только падать. Долго, больно, изламывающе, ожидая, когда ты наконец разобьёшься о дно.       Солнце слепит глаза, а прохладный горный воздух заставляет мурашки бегать по коже. Чуя держит в руках цветы. Хрупкие, гордые эдельвейсы, хрусталём листьев способные пробиться сквозь скалистые склоны, самые вершины отвесных гор. Чуя не улыбается. Только смотрит прямо и грустно, надломано. Красота неприкаянного, одинокого отражается в глубине радужки. Тревожно. На периферии сознания мелькает только «господи, поскорее бы проснуться». Но он не просыпается. Смотрит на Накахару и не может пошевелиться.       Дазай смотрит на увядшие цветы, что, он уверен, секунду назад были белоснежными, как снег. Смотрит на неестественный излом рук, кричащую пустоту в чужих глазах. Смотрит на то, как подгибаются ноги и рушится выступ, а он даже не может протянуть руку.       «Бесполезен», — шелестит трава.       «Отвратителен», — шепчет ветер.       «Беспомощен», — думает Дазай.       Он не так уж и неправ.