Акварельный лес

То ли «Дом восходящего Солнца пуст», То ли полночь ещё не вошла во вкус, Но не зная того, камни падают вверх И тебя уже бьёт то ли дрожь, то ли смех.

Самоубийство, шутка ли, никем не воспринималось всерьёз. Возможно, шутить об этом было гораздо легче, чем говорить. Тогда люди не принимали мои слова за чистую моменту, даже поздравляли, когда я говорил, что мне почти удалось. И вся эта трагикомедия, разыгрываемая мной двадцать четыре на семь, обретала хоть какой-то смысл.       Зачем я вообще поднимал эту тему? Честно, не знаю. Наверное, уже просто не мог молчать. Слова царапали глотку до крови, резали щёки и выгрызали губы рядом идеальных трещинок. Но было легче. Хотя бы в одной из миллиардов вселенных идиотские слова действительно имели значение.       Судьба впрочем потешалась надо мной с завидной регулярностью, не давая погибнуть ни случайно, ни специально.       Меня окружали хорошие люди. Действительно хорошие. Поэтому я не хотел сближаться с ними, не хотел, чтобы они видели ту гниль, что сочилась из меня, словно я уже труп. Живой труп. Ну не смешно ли? Она виднелась в каждом нанесённом самостоятельно шраме, которых было бесконечно много под метрами белоснежных бинтов, в каждой отметине, неизбежно напоминающей мне о прошлом. Она вываливалась из меня густыми, склизкими ошмётками вместе с грязью и кровью и всем, что когда-то ещё было во мне живо, что продолжало медленно умирать внутри, корчится и стонать в агонии.       Самое забавное, пожалуй, заключалось в том, что я взаправду старался выйти из этого состояния вечной депрессии, пытался читать светлые книги. В них говорилось, что жизнь бесценна, что она, чёрт возьми, стоит того, чтобы её прожить. Хотелось смеяться, я начинал, забрасывал, начинал заново и бросал, не дойдя и до середины. Теперь же они пыльной стопкой томились на самой верхней полке. Даже смотреть на них было отчего-то омерзительно, до тошноты, до рвотных позывов в желудке.       У меня ни черта не получалось верить в лучшее и более того в то, что обо мне кто-то действительно мог беспокоиться. Я не задумывался о том, что людям в принципе есть до меня дело до тех пор, пока в книжном, в который я частенько заходил после работы, владелец — коренастый старичок — с беспокойством не поинтересовался, где я пропадал, после того как месяц пришлось лежать в больнице с переломом. Это так ошеломило и в какой-то степени даже растрогало меня, я стоял и не мог ничего сказать в ответ.       Возможно, это стало отправной точкой, но я в самом деле старался верить. Людям не всё равно. Они же продолжали вытаскивать меня из петли, несмотря на весь яд их слов, они вылавливали меня из реки и смотрели украдкой, не собираюсь ли я шагать с обрыва, если такая возможность имелась.       И всё же, иногда чувство безнадёжности возвращалось вновь. В такие моменты мне казалось, что я сплошь маска на маске, пустая оболочка со стеклянной индифферентностью внутри, потому что там уже давно умерло всё, что только могло.       Я держался. Дазай Осаму, чёрт возьми, не проигрывает даже себе. И в улыбке, почти не натянутой, солнце отражало блики болезненной искренности. Свет ещё слабый, не оформившийся, лучами ломкими прорывался наружу. Было легче даже дышать.       Под бинтами не видно шрамов. Под улыбкой не звенит прошлое. Могильные черви вовсе не ползают под кожей, а сердце всё ещё бьётся.       Как бы грустно это не было, я думал об этом, завязывая на шее галстук, до боли напоминающий петлю.