Темное: не выходи из круга.

      Скучнее этой поездки просто не может быть ничего.       Все в машине тарахтит и звенит, и кажется, что старый арендованный драндулет, которому только Бог знает сколько лет, развалится просто на ходу, так и не добравшись до места назначения. А местом этим является небольшая деревня, где за последние две недели были обнаружены три трупа растерзанных девушек. Для небольшой деревни новость, без сомнений, шокирующая, но не дня следователя, направляющегося туда. Ничего удивительного и нового – едва ли не раз в месяц подобного рода дело появляется в работе Митчелла Шнаппа.       Сын его, Ноа, глядит в окно на проносящиеся мимо деревья, хмурится на кочки и провалы на дороге, и не слушает, что говорит отец. Тот вслух зачитывает сводки дел умерших девушек, поглядывает изредка на сына, дожидаясь его кивка, и передаёт ему в руки скрепленные листы. Ничего в них юноша не видит, не смотрит в них внимательно, а просто проглядывает и оставляет в руках. Ему интересно, да, но он не спал уже почти сутки, и голова гудит, подскакивает на выбоинах неровной дороги вместе с автомобилем.       – Уже скоро будем на месте, – Митчелл подбадривает, но голос его твёрд, даже суров немного. Тоном таким говорит почти всегда, и потому Ноа уже и не волнуется, что мог чем-то разгневать отца, как это было в детстве. – Поспишь по приезду, не стоит засыпать здесь. Лучше скажи, какие выводы ты сделал по делу.       Ноа недовольно хмурится, вздыхает. Отец отчаянно цепляется за него, как за приемника, как за человека, которому сможет передать навыки следователя. Вот только, как бы сильно младшему Шнаппу не нравилась эта работа, быть под эгидой правительства, что посылает почти постоянно на похожие между собой задания, совсем не прельщает. Отцу он все же выкладывает свои очевидные доводы и вновь отворачивается к пейзажу за стеклом.       Погода за окном оставляет желать лучшего; небо в тучах курчавых и стальных, морось мелкого дождя по лобовому стеклу, ветер волнами качающий кустистые ветви деревьев. И Ноа не уверен, что картина привлекает его – нагнетает и заставляет думать об умерших девушках, совсем размокает его уверенность, что быстро найдут убийцу. В отца Ноа верит и знает, что тот справится, но не задуматься не может, особенно в столь угнетающей атмосфере.       Когда автомобиль выезжает по проселочной дороге к немного покорёженному знаку Карслвилла и оказывается вновь на более ровной трассе, Ноа выдыхает. Ничего не меняется после въезда в деревню; все так же мелькают деревья, пейзаж тёмно-зелёных листьев, повешенные девушки за закрытыми веками. И хочется завернуться в куртку, уткнуться в ворот и не показывать носа из старого вольво. И пока добираются до крохотного постоялого двора, – гостиницы на жалких пять номеров, – Ноа уже ненавидит это место.       Ужин власти деревни устраивают с размахом, но тихо. Собираются в таверне за сдвинутыми деревянными столами, накрытыми скатертями и блюдами разнообразными. Ноа глядит на них и в животе урчит и воет – есть хочется дико, ведь почти с самого утра ни крошки в рот не взял. Потому, когда, наконец, усаживается, не теряет ни секунды, чтобы успеть все попробовать. На вкус не все блюда так приятны, как на взгляд, но собранную на тарелку пищу младший Шнапп доедает до конца, не желая выказывать неуважение за столом.       Оглядывает он помещение несколько запоздало и понимает, что вряд ли хватятся его неполной тарелки; люди здесь скорбят по умершим, плачут и перешептываются, едят тихо. Матери поминают дочерей и слезы не утирают, глядят с надеждой на Митчелла, сидящего от Ноа не так уж и далеко, за столом с шефом полиции, и женщины не сдерживают порой выкриков надрывных, молящих помочь. Смотреть на это неуютно, пропадает аппетит и словно ужас накрывает – едва ли есть нечто, страшнее потери ребенка. Ноа отворачивается, вздрагивает, чувствуя тяжелую руку на плече, и, обернувшись, получает выдох перегаром в лицо. Юноша откашливается, запивает водой и выслушивает почти бред, почти безумие.       Мужчина, занявший с Ноа одну деревянную скамью, говорит, что приехали они с отцом зря, что здесь нужны другие силы для спасения. Молодой человек глядит на него удивленно, хмурит брови и решает, что послушать несколько местных легенд не помешает.       – О чем Вы? – юноша спрашивает осторожно и внимательно глядит на выпивоху рядом с собой.       – Проклятое это место, ей-богу, проклятое! – мужчина хлопает ладонью по столу, и Ноа в последний момент успевает подхватить стакан с соком, перед тем как тот свалится с поверхности и разольет содержимое. – Девчонки молодые мрут как мухи, потрошённые и измученные. Да и не только они, сколько мальчишек за последние лет так двадцать померли!       Ноа удивленно вскидывает брови, глядит заинтересованно на рассказчика и спиной чувствует, как в нем проделывают дыры взглядом. Он оборачивается, осматривается, но не находит никого, кто мог бы смотреть, и потому вновь оборачивается к выпившему мужчине.       – О чем Вы? – повторяет свой вопрос юноша, и чувствует, как мурашки бегут по спине. – Вам что-то известно?       – Нужно быть бдительным, – мужчина прикладывает палец к глазам, прищуривается и наводит мраку еще больше на уставшего после поездки юношу. – Нужно глядеть за плечо, когда совсем один, потому что душегубы, эти адские твари, – ведьмы, – так и норовят схватить, когда...       Прерывает предложение другой мужчина; появляется, будто из ниоткуда, и рукой хлопает по плечу местного выпивохи. Он улыбается в темные усы ошарашенному Ноа и наигранно грозно отчитывает своего знакомого:       – Хватит россказни свои в свежую юношескую голову пихать, – говорит и уводит прочь, на свежий воздух.       Ноа глядит им вслед, поджимает губы и отставляет от себя тарелку. Никаким историям о ведьмах он не верит, но неприятное чувство страха все же закрадывается. Вздыхая, Ноа, наконец, поводит плечами, будто стараясь скинуть с них чей-то чужой взгляд.