неправильно

      С наступлением вечера прихожане совсем уходят из местной церквушки у леса, за большой поляной для танцев в летнее время. Прохладный ветер вьется под полумрачными сводами, отталкивается от цветных, похожих на леденцы, стекол, и не дает скопившейся пыли осесть на пол в свете закатного солнца. Баам находит это волшебным уже не первый месяц работы здесь, но с приходом лета становится особенно чудно и сладковато-душно от запахов листьев, благовоний и расплавленного воска.       Он заканчивает молитву, вызубренную до последней точки, в восемь вечера, и склоняет голову, сморгнув полудрему. Торопиться некуда: Сестра Рахиль покинула их общий дом еще зимой, ни разу не обернувшись. В пустой лесной хижине на Баама давят стены, розовые узорчатые занавески на окнах и смятые, будто совсем недавно, простыни на ее кровати.       Наутро его сменит Сестра Госенг, а пока — подмести темные половицы, полить цветы возле церкви и согреть воды для травяного горьковатого отвара. От ледяной чистой воды коченеют пальцы, не желают сгибаться и держать ручку тяжелой лейки, а щетка на длинной палке то и дело выскальзывает из рук.       Баам чистоту любит, хотя и не может не вспоминать воскресные утра за приведением в порядок их с Рахиль деревянного домика.       Он оставляет дверь открытой и, слушая птичий перезвон за лесом и стрекот цикад, погружается в чтение стихов, так любимых местной ведуньей Рьюн. Она заходила в полдень, передала Бааму еще один сборник рифмованных рассказов и скрылась с бледно-желтым бутоном нарцисса с аккуратной клумбы под окном.       Звенящая вечерняя тишь похожа на ложку снотворного: сначала оседает где-то внутри, а потом ласково опускает веки, заставляя забыться на какое-то время в оглушающей темноте. Так, Баам не замечает совершенно, как он, сморенный предгрозовым жаром уходящего дня, опускается на одну из длинных деревянных скамей, и обтерханный томик со стихами глухо приземляется на пол.       Просыпается Баам резко, словно выныривает из толщи воды, и вдыхает так же жадно и часто — глубоко, ртом. В груди давит, не хватает воздуха — и Баам позже понимает, почему.       Две яркие, ядовито-синие до рези в глазах, точки немигающе затягивают Баама своим светом, и он едва может пошевелиться под взглядом визитера. Незнакомец щурится, щелкает пальцами, и пара свеч вспыхивают на алтаре, опутывая силуэт гостя слабым свечением и дымкой. Он склоняется к шее Баама и проводит носом над воротником рясы, совсем близко к пульсирующей артерии, и тогда сонливость окончательно проходит.       — Что Вы здесь делаете в такой поздний час? — едва ли не вскрикивает Баам, щурясь от мимолетной дрожи, когда незнакомец поднимает голову. Баам оглядывает светлые, в неярком свете отливающие голубым волосы до плеч и такой же непонятно-светлый плащ.       Гость скалится почти по-звериному, сверкая клыками. Баам замечает темные тонкие рога, и в ушах начинает звенеть особенно сильно.       — Славный голос, сосуд из тебя чудесный, — бархатно шепчет демон, не иначе, и Баама словно встряхивает — от накативших сомнений и уверенности, от бессилия и искрящейся энергии одновременно. Он в забытье нащупывает висящий на шее крест и плавно передвигает его, зажатый во влажных пальцах, по направлению к незнакомцу.       Тот отдаляется, скалит острые зубы, хоть и не выказывает вслух недовольства. Приоткрывает рот и выдыхает чем-то горько-пряным, пьянящим, облизывая тонкие бледные губы.       — Убери это, договорились? — демон вскидывает перед собой запястья в тугих перчатках, подражая сдающимся солдатам, и Баам задерживается на них взглядом дольше, чем ему хотелось бы.       — Кто Вы?       Подавшись вперед, демон довольно щурит невозможно-синие глаза, на секунду вспыхнувшие голубым.       — О Господи… — выдыхает Баам.       — Можно просто Кун.       — Так вот, господин К-кун, ночью сюда приходить не положено, — Баам продолжает довольно бодро, как будто в опасной близости не находится странное существо, способное лишить его сил и, возможно, жизни. Дерево небольшого креста врезается в ладонь, но амулет, замечает Баам, работает: демон — Кун — не склоняется ближе, однако чего-то ждет.       Даже ветер под куполом замирает и скользит по стенам медленно, вязко, как кисель, и из открытой двери церкви не слышно цикад из высокой травы, не слышно грома, ревущего где-то вдалеке. «Это неправильно, неправильно!» — скачут мысли, перемешиваются разноцветной массой, отзываются дрожью в руках и губах.       — А как правильно? — спрашивает демон, склоняясь над Баамом и оборачиваясь человеком с такими же серебристо-голубыми волосами, в белоснежной рубашке и темных брюках. Разве что глаза выдают его нечеловечность лазурным свечением да в уголке губ темнеет пятно засохшей крови.       «Не так, не так, не так!..»       Баам догадывается, что не получит прямого ответа и в этот раз, но трет глаза свободной рукой и спрашивает снова:       — Вы что-то хотели, господин… Кун?!       У демона язык немного шершавый, как у кошки, и, проходясь по засохшим каростам от розовых кустов на левой руке, он вызывает неприятную щекотку. Впрочем, небольшие ранки быстро затягиваются, и Баам уже не удивляется.       Это. Просто. Странный. Сон.       И светящиеся прозрачные кубы за демоном, и терпкий запах винограда, и сменившееся улыбкой волнение на лице демона после спонтанного «Быть может, придете в другой раз?», и мысли о темных клинках и огромном поле, залитом солнечным светом и кровью…       Во сне и убежать сложно иной раз, и контролировать ситуацию удается так же успешно, как прыгнуть выше своей головы, и вполне себе реально поговорить с демоном, который на самом деле не боится строк из Евангелия и прикосновений к кресту. Каких только небылиц не сотворит подсознание после жаркого, гудящего вечера на окраине городка, поросшей сухоцветом и пахучими травами.       — Сон… Всего лишь… сон… — хрипло бормочет Баам, поднимаясь со скамьи, когда взглядом натыкается на свой крест с порванной тесьмой и клочок сероватой бумаги из оставленного Рьюн сборника. Он перечитывает фрагмент текста по-новой, и, зайдясь волнительной дрожью, беззвучно повторяет утреннюю молитву.        «…И буду ждать       тебя у виноградной лозы,       когда отпустят сладостные грезы,       и за окном начнет светать.»