Гореть; не сгорать

Потреблять массовую культуру моветон, конечно, и совсем не подходит к Лабутенам, но историй о новеньких девочках в школе и другом городе Вероника слышала столько, что от них только остается, что хмыкнуть и бросить нечто вроде «фантастика, в реальной жизни все иначе». В реальной жизни все действительно оказывается иначе, потому что в школе есть и футбольная команда, и красавчик-капитан, и милая подружка, хватающая ее под руку на переменах, рассказывающая про свои отношения с чудаковатым писателем. В реальной жизни есть все это — и намного страннее и больше, чем принято писать в книгах для подростков. Ни в одной из тех книг не пишут про простыни мотеля и не особо психически стабильную девчонку, которая курит тонкие вишневые каждый раз перед ее приходом, смотрит с прищуром и зачем-то напоминает одно и то же: — В школе не трепись об этом, договорились? Вероника не треплется (хотя где-то на подкорке амбивалентное желание плещется и булькает), скидывает дорогое пальто, привезенное отцом из Италии в прошлые выходные, на дешевый пол и целует ее, едва ли не слизывая помаду. У Шерил целый список загонов-проблем, плохая компания из местной банды и совершенно ненормальная мамаша. А еще губы с вишневым привкусом дыма. И променять все это на красавчика-футболиста не кажется разумным. Шерил на кровать ее тянет, ногтями царапает почти не больно, юбку задирает. И выглядит сама уязвимой, уязвленной почти, а не как классическая плохая девчонка, которую пытается из себя строить. Кожаные куртки и сигареты у плохих девчонок бывают. Потрепанные джинсы и ночевки у кого-то из новых друзей вместо походов домой тоже бывают. Кружевные лифчики и маркие помады полагаются таким, как Вероника, но кружево всегда шло Шерил больше. Они почти не разговаривают в эти свои встречи, все больше целуются в полурасстегнутых шмотках, мнут собственными телами простыни и тонут, так глупо надеясь, что на самом деле спасаются. У Шерил то ли психоз, то ли расстройство пищевого поведения. То ли все вместе; Вероника совсем в этом не разбирается. Да и ей разбираться особо некогда, потому что Шерил ближе прижимает, лезет языком в рот так далеко, что казаться начинает, будто она ее пытается удушить, будто пытается сожрать ее. Следы бордо остаются на фильтре сигарет, на стаканчике кофе, на губах и щеках доченьки богатых родителей, которые ни за что от нее не откажутся (в отличие от Блоссомов). Она лишь смотрит за тем, как срывающаяся в пропасть безумия Шерил садится после школы на мотоцикл одного из своих новых друзей, застегивает шлем и подмигивает ей, пошло-фальшивый воздушный поцелуй отправляя. Смотрит и никому ничего не говорит. Потому что через пару дней они снова встретятся в номере мотеля, Шерил снова будет сидеть на потрепанном старом кресле, докуривать свои тонкие вишневые, а потом целовать ее до утреннего безумия, надрывая легкие до стонов, надрывая саму себя до остаточных границ вменяемости.