Моя ошибка, твоя боль, наши чувства.

Клаус закрыл двухстворчатые двери, пытаясь скрыться за ними от своих съедающих чувств. Его взгляд блуждал по мастерской, которую он сам не узнавал – хаос и неразбериха везде, тюбики краски с отскочившими колпачками поверх чистых холстов и листов бумаги, карандаши, всегда идеально заточенные, сломаны и не подлежат восстановлению, ворс кистей для акварели застыл в невообразимых позах, хотя должен был образовать острый кончик. Клаус обессилено вздохнул. Входная дверь громко хлопнула, волчица оказалась недалёкой в искусстве, но весьма понятливой, когда её жизни угрожала опасность. По телу бегало электрическое раздражение, которое било своими зарядами, как электрошок, возвращая всё время убегающие мысли Клауса к реальности, где он облажался как никогда раньше. Он присел на корточки и собирал тубы масленой краски, подбирая к каждой родной колпачок. Более тысячи лет в его жизни светило тусклое солнце, которое, как ему казалось, одаривало его своим теплом намного меньше чем других. Год назад на место небесного светила пришло вполне земное, но оно сверкало намного ярче всех остальных. - Кэролайн, - горько выдохнул он имя своего солнца. – Как же так? – он невольно сдавил два тюбика, которые держал в руках и большие капли лимонно-анилиновой и свинцово-лиловой краски остались на его коже. Он усмехнулся, усмотрев в этой случайности насмешку судьбы, которая была так неблагосклонная к нему. Он размазал масло в две длинные полоски, идущие параллельно. Два противоположных цвета на палитре его кожи заиграли ярче на фоне друг друга, приобретая перламутровое завораживающие свечение. Она всегда светилась, её благородство и порядочность выгодно подчёркивались его озлобленностью и вспыльчивостью. Сердце больно кольнуло, будто иголка диаметром не менее сантиметра проколола жизненно важный орган, пуская ядовитую кровь по организму, которая омывала собой всё тело и разъедала его пуще кислоты, оставляя больные язвы. Клауса колотило от беспомощности и осознания, что возможно две эти полоски противоположности так и пройдут параллельно друг другу. Он схватил со стола белую тряпку и усердно стирал с кожи краску, которая уже успела впитаться и не хотела сходить. Его рука покраснела и начала гореть, но это жжение было скорее сродни легким ласкам ветра, потому что внутри всё раздирал анафемский огонь. Клаус обессилено откинул тряпку и закрыл глаза, чтобы не видеть въевшихся красноречивых пятен. Медленно и сосредоточенно он стал собирать карандаши, складывая их один к одному в железную коробочку и расставляя по порядку от самого твёрдого к самому мягкому. В его движениях было напускное спокойствие, за которое он бы продал душу дьяволу или ангелу, в зависимости от того, что было уместнее в его случае. С того момента как он увидел Кэролайн сегодня вечером, у него внутри поселился ад, где казнили за все пороки, а по жилам бежала боль каторжников и грешников всего человечества. Клаус дрожащими губами шептал молитвы, прося чтобы его сердце, наконец, сгорело в этом дьявольском огне и его мучения закончились, но сердце жгло с новой силой, хотя уже давно казалось, что предел боли достигнут. Он закрыл коробку с карандашами и положил её на полку, где обычно покоились его инструменты для графики. Теперь, когда его руки были не заняты, они невольно сжались в кулаки, а ногти впились в мягкие ладони, отчего по ним потекла багровая кровь. В пустынном доме, где его хозяин хранил страшное безмолвие, а его немая боль не кричала, но оглушала, капли бордовой крови, ударяющиеся об паркет, гулко разносились эхом по комнате и отбивали особый ритм безысходности в висках. Клаус поднял ладони на уровне глаз и наблюдал, как красные зигзаги исполосовали его кожу, как они стремительно мчались вниз по запястьям, обвивая их и облачая в кровавую сетку. Точно так же одним порывом страсти он загнал себя в клетку с непробиваемыми прутьями и не взламываемым замком, клетку своих ошибок, которых, как он считал, до этого момента в его жизни не было ни одной. Год он шёл к своей цели, не сдавался, не отвлекался, шёл к ней, преодолевая барьеры безразличия, ненависти, боязни, обмана и никогда не теряя надежды. И в один миг всё разрушилось, хрупкий хрусталь, что связывал их души невидимыми мостами, в секунду разбился на миллиарды мелких осколков, который все впились в тело Клауса и резали его изнутри и снаружи. Настал черёд кистей, который были разбросаны по всей мастерской. Клаус кинулся собирать их, как самое драгоценное, что есть в жизни, будто если он приведёт их в порядок, его отпустит боль и наступит спокойствие в его душе. Кисти выпадали из рук, не помещаясь в них, но Клаус продолжал вкладывать в ладонь новые и новые инструменты искусства, поднимая выпавшие. Обхватив двумя ладонями всё, что ему удалось собрать, он двинулся к стакану с чистой водой, куда пытался поместить весь свой урожай художника, но это было невозможно. Вода вмиг помутнела, и Клаус разразился страшным смехом, от которого дом затрясся – ещё один намёк судьбы. В одну секунду светлую надежду на счастье с личным солнцем он своими руками окрасил в грязный цвет невозможности. От смеха в висках больно пульсировало, но он не мог остановиться, его разрывали чувства и он пытался выдавить их из себя, вывести как паразитов, потому что уже устал терпеть боль, заслуженную, но непереносимую. Он резко осёкся, когда звонкие капли воды, выплеснувшейся из переполненного стакана, ударились об паркет, утекая по комнате к двери. Клаус почувствовал, как огонь медленно покидал его тело и сначала не поверил что это возможно, его боль стала частью его. Он чувствовал, как дьявольский жар покидает каждую клеточку его тела, оставляя после себя холод, бьющий до дрожи, от которой руки тряслись как у конченого алкоголика. Лютая зима сменила адское пекло, и теперь по пустынным просторам его души завывал пронизывающий до костей ветер, разносящий сухие снежинки по запёкшимся ранам. Он поочередно доставал кисти из стакана, проводя по мокрому ворсу пальцами, придавая форму заостренного кончика, и складывал на стол, что бы они засохли в правильной форме. Холод внутри был способен заморозить чувства, которые съедали его изнутри, так и случилось, но замёршие чувства приобрели острые края, которыми резко впились в уже порядком потрёпанное сердце. Клаус тяжело задышал, положив руку на грудь слева, ноги пошатнулись, и он рукой держался за стол, чтобы не быть поверженным ударами изнутри. Но кого он обманывал? Он уже проиграл эту борьбу с чувствами. Еле волоча ноги, он добрался до шкафчика, где был спрятан коллекционный ром в тёмно-зелёной бутылке из толстого стекла. Таким же аккуратным и неуверенным шагом, Клаус добрался до кожаного кресла, куда рухнул почти в беспамятстве. Зубами он вытащил пробку из горлышка и смачно приложился к бутылке, вбирая в себя крепкий напиток с особым привкусом солёного моря и зыбкого песка. На секунду он закрыл глаза, проталкивая последний глоток рома в себя насильно, потому что организм, переполненный калейдоскопом безнадёжности, боли, печали и самого страшного –ненависти к себе, с трудом помещал в себя столько алкоголя. Он распахнул глаза и обомлел - перед ним стояла улыбающаяся Кэролайн, смотрящая на него нежно-лазурными глазами, излучающими солнце. Он потянулся к ней, чтобы согреться у её костра добра и всепрощения, но стоило ему поднести руку к её телу, как она растворилась подобно миражу в пустыне. На глаза навернулись слёзы, а внутри грянула метель, поднимающая столбы чуть притупившейся боли и превращая всё внутри в адский кавардак. Клаус опустил бутылку недопитого рома, которая с грохотом разбилась. Ладонями он закрыл глаза, его пугало это видение, в последний раз такое было, когда он убил Алекса – охотника из братства пяти. Неужели снова он убил что-то сверхъестественное? Долго искать ответа не пришлось, конечно, он убил, убил возможность на счастье, убил свою любовь, растоптал то, чего хотел больше всего на свете. Он убрал руки с лица, и слеза скатилась по его щеке, перед ним стояла Кэролайн, в глазах которой было горькое разочарование. - Прости меня, - шептал он как в бреду, - я не ведал что творил, - он снова попытался коснуться её рукой, но она испарилась, оставляя в памяти не стираемый отпечаток своего взгляда. Клаус на вампирской скорости кинулся в другой конец мастерской, где среди кипы бумаг достал бежевую бархатную папку, бережно перевязанную золотой тесёмкой, которую он с трудом развязал непослушными пальцами. На него смотрела Кэролайн, её портрет его рукой выглядел сейчас мистически, а её улыбка кольнула уколом нежности, который заставил затрещать лёд, сковавший его тело. Он перебирал сотни листов своих эскизов, где была лишь она c растрёпанными волосами и с гладкой причёской, на манер начала XIX века или 30-х годов XX века, задумчивая или озорная, скромная или соблазнительная, она была разной, но непременно родной для него. Добравшись до рисунка, сделанного после их единственного свидание, когда она искренне ему улыбалась, а он запоминал её такой и, придя домой, кинулся рисовать, чтобы навсегда запечатлеть этот момент, Клауса окатило бодрящим душем. Его пальцы провели по карандашу, который чуть размазался, но придал чарующей дымки всему образу. Мысли, которые, казалось, до этого кубарем катались по его голове, вдруг выпрямились и собрались в стройную цепь. Всё, что творилось до этого внутри, превратилось в пыль, которая неприятным осадком осталось на дне сердца, но была не так первостепенна, как чувство контроля. Он думал, что в тот момент, когда Хейли стонала под ним, он контролировал ситуацию, но это было не так, он попал под контроль мести, которая незаметно зрела в нём и росла с каждым разочарованием или падением, с каждым ненавистным взглядом Кэролайн. Он так был занят своими попытками добиться её, что не заметил обиды, затаённой внутри и даже упустил тот момент, когда она взяла вверх над ним. Пальцы уверенно сложили рисунки в папку, перевязали её изящным бантом. Решительный взгляд горел ярче маяка, освещая путь Клауса, который вёл к дому, где живёт солнце.