Моя ошибка, твоя боль, наши чувства.

Кэролайн повернула ключ в замке, отворила дверь, прошла через гостиную в кухню. На столе стоял прозрачный кофейник с чёрным, ароматным кофе от которого поднимался белый густой пар. Снова её мать перед ночной сменой сварила кофе, но так и не успела им взбодриться. Кэролайн достала свою любимую белоснежную чашку, наполнила чёрным напитком половину и добавила молоко почти до краёв. Она нащупала два пакетика сахара, высыпала их и, громко ударяя об края чашки ложечкой, тщательно перемешала всё, растворяя белые крупинки в уже остывающем кофе. Она устало поплелась наверх в свою комнату, где, скинув тесные балетки и поставив чашку на прикроватную тумбочку, забралась с ногами на кровать, притянула коленки к груди и, заключив в руках кружку с кофе, уставилась в одну точку перед собой. Её взгляд пустой и безжизненный, глаза похожи на бусины стекляруса, из которых делают дешёвые бусы, обвивающие шеи пустышек. Зрачки были неестественно сужены, а аспидные глаза не блестели, лунный свет мощными искрящимися лучами освещающий её лицо не отражался ни одним бликом в её зеркалах души. В голове она прокручивала сегодняшний день, будто перебирала сухие листы фотоальбома, где запечатлены все детали недавних событий. Она получила письмо от Тайлера, она плакала, солёные слёзы разъедали нежную кожу, а на душе жгучий вихрь выжигал всё, что встречал на пути. Ноги понесли её в дом виновника её страданий, и она была уверена, что самое больное он уже сделал. Кэролайн, не отводя взгляда от пресловутой точки, в которую она смотрела, но не видела, хлебнула кофе, громко заглатывая его. Несколько часов назад она горела в пламени, который безжалостно крушил всё то, что было в её жизни хорошего и плохого, сносил фундамент прошлых связей и вырывал с корнем воспоминания о былых временах. Она хотела лишь взглянуть в глаза виновнику разрухи её души, она хотела посмотреть на него, протянуть письмо, в котором ровным подростковым почерком разрубался и без того истончившийся канат отношений, и попросить закончить начатое: сжечь письмо, научить жить без оглядки на прошлое, помочь построить новые воздушные или песочные замки надежды на фундаменте пепла. Её желанием стало показать ему, что они преодолеют и эти, искусно выстроенные им преграды, пусть и по отдельности. Глаза матовые и без следов жизни продолжали буравить что-то перед собой – может стену или стол, а может призраков прошлого, которыми была наполнена её светлая девичья комната. Но что-то изменилось в ней, когда пламя боли почти погасло, и она переступила через его порог. Тишина и покой, как на заре нового дня или новой эпохи разлился внизу живота, озаряя девственные просторы её души, которая была готова к переменам и чувствовала, что пришла за ними по адресу. Вместе с прошлой жизнью стёрлись и полотна предрассудков, страхов глупых правил, навязанных разумом, а не сердцем, что-то трепетало в ней, предвкушая встречу с тем, кто стал неотъемлемой частью её жизни, который изменил её, переделал под себя, но вместе с этим единственный рассмотрел в ней истинную сущность. Она облизнула сухие губы, не сводя взгляд с объекта своего интереса, который так и остался неопознанным. А дальше она не помнит ничего, дальше обрыв, за которым нет ни света, ни темноты, ни будущего, ни настоящего, ни чувств, ни эмоций. Она не чувствует своё тело, она не ощущает тепла или холода, сладости или горечи, нет ни сил, ни усталости – её просто нет. Кэролайн не понимает, сидит она или лежит, стоит или бежит. Наверное, падает, это бесконечное падение в отсутствующую неощутимую пустоту, где нет ничего и даже чистого поля, чтобы разместиться и начать жить заново, с нуля, возводя своё жилище и добывая огонь надежды. Она помнит Елену, помнит её взгляд сегодня и помнит, что она говорила про своё состояние, её подруга испытывала равнодушие и при этом веселилась и улыбалась, хотя и переходила все дозволенные грани. Кэролайн не хотелось ничего, в ней было «ничего», которое не имело ни цвета, ни запаха, ни вкуса, полное отсутствие, не похожее ни на что. Клаус вынул из неё всю внутренность, оставляя знакомую оболочку - черты лица, губы, кожу без наполнения. Однажды в детстве она потерялась и провела всю ночь под дождём, хлёстко бьющем по её открытому телу ледяными и острыми каплями. Она отлично помнит, как после нескольких часов монотонных ударов её стало тошнить от ощущений на коже, а ещё через пару часов ей стало всё равно, она растворилась в дожде и, попав в тёплые руки матери, задрожала от страха, будто попала в другое измерение. Ей стало тошно, когда он навис над ней, прижимая к двери и не давая убежать, она потерялась в его голосе, когда он молил выслушать его, и умерла, пока удирала, оставив в том доме крупицы чувств, уцелевших от пожара. Возможно, именно там она и хотела их оставить, подарить ту боль, что разрывала её на части в первые секунды, нахалу, сумевшему через ненависть пробраться в её сердце и наследить там не отпечатками подошвы, а кровавыми шрамами. Убежав от Клауса, она попала в другой мир, где благоразумно исключили любое ощущение и чувство, которое неизменно бы привело к боли и разочарованиям. Кэролайн размашистым движением поставила чашку на тумбу, резко встала с кровати, оглядывая пространство вокруг и руками изучая книжные полки, гладкие поверхности стен и мягкую ткань штор, пытаясь нащупать спасательный круг или парашют, способные спасти её от неминуемой смерти в пустоте. Она остановилась у подоконника, на котором стояла квадратная бутылка бурбона, без которого, в последнее время, ей было сложно уснуть. Руки сомкнулись на горлышке, голова отчаянно запрокинулась, а губы распахнулись, вбирая в себя стекло бутылки и вливая горячительный напиток. Ей хватило полминуты, чтобы поглотить почти полную бутылку янтарной жидкости, не проливая ни капли мимо рта. Она даже не пошатнулась от опьянения, глаза всё такие же колючие и пустые, а движения отчеканенные, как у солдата, беспрекословно выполняющего приказ. Она по-прежнему падала, не ведая куда, и не понимая зачем. Она перевела взгляд на опустошённую бутылку и, приложив её к своей коже, будто примеряя, резким ударом разбила сосуд об запястье. На руке остались мелкие раны и пара осколков, торчащих из мягкой плоти и поблёскивающие леденящей остротой. Кэролайн провела ладонью по повреждённому запястью, вгоняя стекло глубже в кожу, пытаясь отправить их в свои вены, чтобы кровь отнесла их к молчащему сердцу, которое, она инстинктивно желала пробудить от мёртвого сна. Кровь хлынула толстыми струями и ручьями стекала на пол, образуя внушительную багровую и липкую лужу. Она не почувствовала ничего, это не стало преградой для её падения. Кэролайн с интересом рассматривала свою руку, которую не чувствовала, но не от боли, а от того что она не чувствовала ни одной части своего тела и ни одного органа. Шероховатые губы приложились к запястью, запуская острые клыки глубоко в вену, встречая на пути стекло, которое скрипело от соприкосновения с зубами. Она методично вбирала свою кровь, стекающую по подбородку, вниз по шее и скрывающуюся в ложбинке между грудями. Кровь тёплая и имеет магический вкус, солоноватый и металлический и это так ласкало рецепторы во рту, наливая тело приятной истомой удовлетворённости и сытости. Но это было раньше, теперь кровь не имеет вкуса, цвета и запаха, это лишь очередное невесомое наполнение тела, как солома, которой набивают чучело. Она отстранилась от раны, озираясь пустым взглядом и, заметив чашку с недопитым кофе, медленно побрела к ней. Руки робота потянулись за кружкой, при этом задев деревянную рамку, стоящую рядом, которая с грохотом упала на поверхность тумбы. В рамке был образ красивой девушки с аккуратными кудрями, её взгляд был мечтательный и полон надежд, линия губ маняще изогнута, черты лица гладкие и спокойные. Она не узнавала себя в этом светлом образе, созданном искусным художником, который, непременно был влюблён в свою натурщицу, вложив все свои светлые и возвышенные чувства в каждый штрих, каждую линию и точку на эскизе. Кэролайн отложила рамку, картина показалась ей скучной и неинтересной, повернулась на пятках вокруг себя, при этом прикладываясь губами к краю чашки и отхлёбывая кофе. - Кэролайн, - мягкий, глухой звук её имени отозвался в голове невыносимыми ударами барабанов, которые вызвали немедленную мигрень тисками сдавливающую голову девушки. Перед ней стоял он, держась за косяк двери, будто ловя равновесие перед неминуемым падением, его глаза, живые и широко распахнутые оглядывали её с ног до головы, с каждой секундой наливаясь блестящей влагой, копившейся у кромки нижних век и не решающейся пролиться. Запястье Кэролайн горело адским пламенем, она чувствовала каждый осколок, который сама глубоко вогнала под кожу, подписав себя на нестерпимую боль. Она выплюнула глоток кофе, что успела сделать до того, как увидела его и приложила рану к губам. Глаза были сухие, как пустыни и требовали живительной влаги, отчего она часто заморгала, чувствуя, что глазные яблоки готовы взорваться от напряжения, а голова, не устоявшая от ударов, тяжелеет и тянется куда-нибудь прилечь. Из глаз катятся крупные слёзы, которые как кислота, оставляют жгучую дорожку на сухих щеках, на губах застыл вкус собственной крови, который кажется скорее омерзительным, чем потребным, а на языке стойкий вкус соли, будто она ела её ложками – кофе был не сладким, она его посолила. Организм бунтовал, готовясь отвергнуть весь тот алкоголь, что она успела поглотить за секунды, пытаясь заполнить себя хоть чем-нибудь. Её душа приземлилась на дно ущелья, куда она так долго падала, и где её встретили острые колья, вспоровшие сердце. Но оно ещё билось, отчаянно борясь за свою жизнь, смотря в его болотно-голубые глаза, в которых было желание вобрать её мучения, несмотря на то, что он сам был забит болью до отказа.