Kodu

Впервые Матиас увидел его у Кадриорга. Из всех шести человек, стоявших в хаотично сложенном кругу, он сразу же приметил именно его. Матиас не мог сказать, почему именно: может быть, дело было в его волосах, часть из которых была всклокочена кверху и окрашена в невероятно вырвиглазный розовый цвет, из-за чего на самом деле не очень вышедший ростом парень казался на голову выше остальных, может быть, необычайно дерзкий взгляд удивительных васильковых глаз, смело оттененный плохо растушеванным на веках черным карандашом, а может быть, то, как он нес себя, глубоко затягиваясь самодельной сигаретой, при виде подошедшего к его компании незнакомца. Так или иначе, Матиас знал, что это он станет главным героем его следующего импровизированного интервью. — Tõmba nahhui, idikas! — Один из стоящих позади объекта внимания Матиаса парней, чей лоб украшала явно свежая поперечная ссадина, сразу же перешел в наступление. Матиас не мог его винить. Эстония переживала времена далеко не самые радужные, да и отношения общества к представителям панк-культуры оставляли желать лучшего — как минимум, лучшей подкованности в сути ее появления и существования, нежели осуждения за один лишь внешний вид или некоторых вредных, по мнению большинства, привычек, присущих её последователям. В любом случае, Матиас знал, что не ошибся, выбрав его. Судя по всему, это он был лидером этой своеобразной панк-банды, судя по тому, как лихо невысокий розоволосый эстонец осадил товарища ясным и резким «oota!». Недовольный взгляд сменился искрой интереса. Сизый дым исчез в дуновении еще не теплого, но уже и не леденящего душу апрельского ветра. Он смотрел на Матиаса, и в его невообразимо светлом взгляде васильковых глаз читались эмоции, совершенно противоположные этому теплящемуся внутри свету. Матиас сказал бы, что именно в его глазах в тот хмурый апрельский день он прочел о нелегкой, но красочной судьбе эстонского народа. — Ma ei oska vene keelt, — выдохнул он в пропитавшийся сигаретным дымом воздух, не сводя глаз с незнакомца. Матиас улыбнулся, понимая, о чем речь. Он и не ожидал, что в свете последних событий молодой эстонец сообщит ему об обратном. — Ma ei oska ka vene keelt. — Датчанин почувствовал, что на этом весь его словарный запас эстонского языка можно объявлять практически исчерпанным. — English? Кто-то в столь колоритной компании, кажется, начинал потихоньку терять терпение. Ещё кто-то с явным раздражением ткнул эстонца в плечо, на что тот резко отмахнулся, намекая, что в следующий раз он будет не просто отмахиваться, а бить. Наотмашь. Кто-то издевательски усмехнулся, сплевывая на гравий. — No English, vend. — На этой фразе мечты датчанина начинали потихоньку теряться в бездне языкового барьера. Однако уже в следующую же секунду эстонец сам подарил им шанс на существование, продолжив речь негромким, но отчетливым: — Aber ich kann Deutsch sprechen. Губы Матиаса моментально растянулись в легкой улыбке облегчения. Он знал, что с этим можно и нужно работать.

***

Больше всего на свете Матиас терпеть не мог две вещи: привязанность к одному месту и отсутствие вдохновения. С первым жить было тяжко, но возможно. По крайней мере, зарабатывающего написанием статей в независимое издание Матиаса нередко заносило в разные уголки мира в поисках нестандартных и необычных событий, из которых обычно появлялись на свет неплохие, а временами очень даже сносные статьи. Дохода это приносило не то чтобы много, но достаточно, чтобы обеспечивать базовые потребности. Не то чтобы Матиас вообще нуждался в чем-либо. Большую часть времени он проводил вне своей маленькой съемной комнатушки в Орхусе, предпочитая спать где попало, есть где придется, но зато всегда быть в новом месте, периодически с удивительной прилежностью отправляя в издательство свои новые труды. А вот с вдохновением дела обстояли неважно. Особенно в последнее время. И пусть начало девяностых — время, отмеченное кардинальными изменениями в мире, который люди знали десятилетиями — было особенно богато на необычные источники того самого вдохновения, Матиас не находил в них того самого писательского зерна творческой деятельности. Все кругом поднимали шумиху по поводу падения «железного занавеса» и все постсоветское пространство. И это вскоре наскучило. И чёрт дёрнул его приехать в Эстонию в такое время. Пока все нормальные люди преспокойно сидели в своих уютненьких квартирках где-нибудь в Копенгагене, наслаждаясь плодами роскоши процветающей северной страны и недовольно качая головой при чтении очередной скучной статьи в утренней газете, описывающей ужасы, творившиеся в недавно павшей Стране Советов, Матиасу внезапно показалось, что ему было тошно от этой роскоши и этих «неописуемых ужасов». И решение пришло так же неожиданно, как и потребовалось. В тот же день он без задней мысли и с полнейшей решимостью в глазах, мыслях и действиях сообщил начальству, что отправляется за прорывом в сфере печатной прессы в освобожденную Эстонию. И вот он стоял посреди мощёной таллиннской улицы, укутанный в легкий шарф, нацепив на себя, помимо свежей футболки и новенькой куртки, весь арсенал хорошего, годного туриста: камеру, рюкзак со всевозможными припасами (по большей части, сто лет назад туда попавшими и совершенно бесполезными) и картой города в руках, где было выштамповано гордое «Таллинн». На этом слове, впрочем, начинался и заканчивался весь туристический образ молодого датчанина. Туризм, в классическом понимании слова, был последним, что искал Матиас в этой холодной, еще не оправившейся после потрясений последних пятидесяти лет стране. Он знал, что именно искал. И искал он тех, кого в новой Эстонии предпочитали если не бояться, то обходить стороной. Молодых людей в берцах, чьи прически принимали самые разнообразные формы и могли дать фору самым профессиональным мастерам укладки волос. Молодых девушек, из «правильной» и общественно одобренной одежды запрыгнувших в едва-едва прикрывающие причинные места юбки и начёсывающих свои волосы до такого состояния, в котором уже даже самый мощный ураган был не способен пошевелить ни волоска в старательно сформированной копне. Людей, которые без задней мысли могли плюнуть на асфальт и распивать алкоголь в людных местах, при этом оставляя мысли и чувства друг друга в тесных кругах «своих», доверенных друзей, не вынося их на всеобщее обозрение. Матиас искал их — людей, о которых не принято писать. О свободных в свободной Эстонии, о тех, кого то пренебрежительно, то обобщенно называли панками, а датчанин не мог спокойно спать, желая посвятить мир в их культуру, сформированную историческими, социальными и политическими событиями, аналогов которым не находилось ни в одном другом месте на земле. И он бродил по таллиннским улицам, собирая портрет эстонской панк-культуры по крупицам, по словам и образам ее представителей, которые соглашались поделиться с датчанином частью своей души и сущности. И вот, когда Матиасу казалось, что ничего нового он узнать уже не сможет, он встретил Эдуарда.

***

— Я здесь, vend! — внезапно раздалось где-то сбоку, и Матиас поймал себя на том, что едва не выронил камеру из рук. И вовсе не из-за неожиданности услышанного. А от того, каким странно знакомым показался ему этот голос, такой тягучий, слишком тягучий и одновременно дерзкий голос, говорящий по-немецки с типично эстонским акцентом. — Ты не слышишь меня, vend? Putsi... — воскликнул голос в очередной раз, и датчанин моментально оглянулся, встречаясь с этим голосом лицом к лицу. В прямом смысле слова. Уже в который раз Матиас назначал Эдуарду встречу в Вирусских ворот. Поначалу он даже не надеялся, что эстонец собирается или даже допускает мысль о том, чтобы сдержать свое обещание. Но он приходил. Каждый раз. Поначалу ведя за собой подкрепление из своих собратьев, каждый из которых не имел и малейшего понятия, о чем их негласный лидер ведет разговор на немецком и зачем вообще ему это надо. В конце концов, Эдуард просто стал появляться на «обычном месте в обычное время» в одиночку. Надо сказать, Матиас был бесконечно благодарен ему за возможность вести диалог без свидетелей. И дело не в том, что он не мог проникнуться ими настолько же, насколько проникся образом и существом самого Эдуарда. Он был невысоким — настолько, что Матиасу приходилось смотреть на него сверху вниз, когда они разговаривали. А ещё наглым. И пусть в его голосе не было ни капли нахальства, это прояснилось только со временем. Он был холодный, как лёд в одну из тех таллиннских ночей, когда зима решила напомнить о себе в начале апреля, подарив обильный снегопад: днём снег подтаял, а с сумерками схватился вновь, заставляя жителей ругаться на том самом загадочном для датчанина языке, но с каким-то совершенно тёплым, согревающим взглядом, как латте в кафешке около Площади Свободы. Совсем простой, как тот, казалось бы, несчастный миллион эстонских жителей. Один из них, но в то же время необъяснимо особенный, не сравнимый ни с кем из них по причинам, скрытым где-то за его взглядом, оттененным бессменным черным макияжем. Строгий, как многоэтажки Таллинна нового, что особенно отражалось в линзах его очков, но вместе с тем непринуждённый, раскрашенный во все возможные цвета, как череда средневековых домиков Таллинна старого. Пахнущий солью залива и сладостью карамели — как те орешки, что источают невероятный аромат на много метров вокруг и что могут достаться тебе всего за несколько десятков эстонских крон. Прекрасен, скажете вы. Идеален. Но в тот момент он был лишь наглым эстонцем, нагло пялившимся на Матиаса своим наглым эстонским взглядом и нагло диктующим ему условия своей жизни. Матиас не возражал. В конце концов, именно за этим он и приехал. На этот раз, сидя на лавочке в Тоомпеа неподалеку от православной церкви, датчанин с легким недоумением смотрел, как эстонец без задней мысли распивает свежеприобретенную по дороге бутылку пива, собирая осуждающие взгляды прохожих. В какой-то момент Матиасу даже показалось, что часть из этих взглядов перекинулась и на него самого. Но Эдуард был неприступен. — Откуда ты так хорошо говоришь по-немецки? — Молчание было прервано, и, кажется, эстонец не возражал. — Эдуард фон Бок — моё полное имя, — отозвался он, наблюдая, как за темно-зеленым стеклом мирно плещется его любимое пойло. — Звучит совсем не по-эстонски. — Я из балтийских немцев. Наполовину. Немного их осталось тут после оккупации. Почти всех нацисты позабирали назад, типа как на родину. — Эдуард привычным движением вернул соскользнувшие с переносицы очки на привычное место. — Но только не мои, как их... — он запнулся, пытаясь подобрать подходящее немецкое слово, — предки. У нас все по-немецки говорят. Типа, чтобы корни не забывать и все такое. Мне, если честно, не то чтобы посрать на корни, но, как видишь, язык пригодился. Все это время датчанин молча заполнял страницы довольно потрепанного, но бесконечно ценного для него блокнота, в котором он по обыкновению делал заметки, в последствии превращавшиеся в полноценные статьи. Его задачей было слушать, понимать, записывать, осмысливать и передавать всему миру. Осуждение или одобрение он оставлял на долю читателей. — Что ты там пишешь постоянно? — поинтересовался эстонец. — Твою историю, — улыбнулся датчанин. Нельзя было не заметить, как эмоции в голубых глазах напротив меняются с изумления к пониманию и очередной лёгкой усмешке, в которой растянулись его губы. — А, ну да, ты говорил, — усмехнулся он и решил добить плескавшиеся на дне остатки роскоши. — Я буду популярен, жизнь прошла не зря. — В целях конфиденциальности мне придется изменить твое имя. Чтобы проблем не было. Эдуард соскользнул со скамейки, оглядываясь по сторонам, и, убедившись, что поблизости не было служителей порядка или просто случайных прохожих, запустил пустую бутылку в ближайшую стену, с удовлетворением наблюдая, как она раскалывается на десятки поблескивающих на солнце частей. И вновь Матиас не комментировал его поступок. Эдуард сунул руки в карманы и вместо того, чтобы вернуться на отогретое место рядом с датчанином, просто опустился прямо на холодную плитку под ногами, не сводя с него глаз. Внезапно поднявшийся ветер растрепал его торчащие розовые пряди, успокаиваясь так же внезапно. — Ты классный, vend, — сказал он. — С чего ты решил? — Ну... ты не из наших, но мне кажется, у тебя наш дух. — Эдуард принялся рыться по карманам своей усыпанной заклепками кожаной куртки в поисках, по всей видимости, пачки сигарет. — Ты не осуждаешь, а пытаешься нас понять. Обычно люди только плюются в нашу сторону. — Но ты плюешь в ответ, — сказал датчанин, не ставя цель оскорбить его своими словами или указать на недостатки. — Люди странные создания, — ответил Эдуард, нащупав тоненькое тельце еще нетронутой сигареты и поспешив ее раскурить. — Они десятилетиями терпят весь этот треш, происходивший с Эстонией, но не могут вытерпеть простого вида тех, кто хоть немного на них не похож. Я плюю им в лицо за это. Не за то, что они поносят мои розовые волосы. Мне похуй. А за то, что они не ценят того, что мы им дали. Где были они, когда мы передавали сигналы через Финляндию? Когда рушили занавес? Когда мастерили собственные передатчики из ртутных термометров, чтобы ловить каналы из Хельсинки, чтобы распространять свободу слова? Они ухватились за это, как за возможность. Они видели в нас символ надежды. Мы революция. Мы свобода. Мы причина первого песенного фестиваля свободной страны. А теперь они все об этом забыли. И потому грош им всем цена. И я плюю им в лицо. Его слова, навеки запечатленные в размашистом почерке датчанина на страницах слегка запятнанной отпечатками собственных пальцев блокнота, уносил усилившийся ветер. Краем глаза Матиас заметил, как Эдуард недовольно морщится, пытаясь удержать потухающий на кончике сигареты нужный для затяжки запал. — Я голодный. Ты, vend? — Датчанин саркастично подразнил ставшим привычным прозвищем эстонца, как ни в чём не бывало рассевшегося на промёрзлых камнях мощёной дороги и явно не заботившегося о сохранности своей репродуктивной системы. Он искренне ожидал, что этот дерзкий и еще такой молодой эстонец быстро откажется от предложения или сошлется на какие-нибудь важные планы для проформы. Но в ответ он получил довольно неожиданную улыбку уха до уха. — Приглашаешь? — на выдохе произнёс парень, с улыбкой вставая с насиженного места, и Матиас смотрел, как его донельзя протяжные слова на этом по-эстонски растянутом немецком исчезают в воздухе. — Только если обещаешь встретиться со мной завтра на том же месте. На мгновение эстонец задумался, давая себя момент, чтобы докурить свою сигарету и только тогда дать полноценный ответ. — Где ты сейчас живешь? — отчего-то спросил он, и датчанину показалось, словно от нарочно уходит от ответа. — Где придется, — пожал он плечами. — Я не привередливый. — Заебись, — ответил Эдуард, потушив окурок о мощеную дорогу подошвой берца. — Останешься у нас на квартирнике. У меня отдельная комната. Если будешь помогать со жрачкой, ни кроны с тебя не возьму. Матиас с радостью согласился.

***

— Итак, Матиас, это мои ребята. Парни, — на этот раз Эдуард обратился к занятым каждый своим делом молодым людям по-эстонски, — это Матиас. Он со мной. — Парни, это мой новый ебарь. Он мне сегодня даст, — послышалось из прокуренного угла, и гостиная взорвалась дружным гоготом. Эдуард закатил глаза, жестом показывая недоумевающему датчанину, что обращать внимания на это не стоит. — Короче, справа налево. Это Таави, он с нами недавно и потому мы за ним присматриваем. — Эстонец указал на самого юного, как казалось Матиасу, жителя просторной квартиры, и тот вместо приветствия показал ему свой средний палец. — Это, — эстонец перешагнул через не подающее признаков жизни тело, душа чья пребывала явно не в этом мире, — Эркки. Его вообще лучше не трогай, он у нас занятой человек. Датчанин с подозрением окинул взглядом тело, которое только что назвали именем Эркки. — И чем он у вас занят? — Он сочувствует эстонскому народу, — на полном серьезе заявил Эдуард, скидывая с себя куртку и продолжая представлять оставшихся членов банды. — Это Ааре. Ааре нам нашел хату и с хозяйкой постоянно улаживает проблемки, поэтому платит меньше всех. Дальше Юрген. Когда не пьет, то самый адекватный. Ну и Урмас. Урмас любит песни и девочек. Матиасу потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к новой обстановке и новым соседям, с которыми ему придется провести определенную часть своей жизни бок о бок. На самом же деле, внутри датчанин не мог поверить собственному счастью. Где, как не здесь, в самом эпицентре панк-сообщества, почти что настоящей семьи, не родиться вдохновению? Ответ был безумным, но реакция на него — ещё безумнее, и за неё датчанин еще очень долго корил себя. Нет, этого просто не могло быть. Люди не живут в сказках. Нельзя приехать в другую страну и повстречать насколько удивительного человека уже через несколько дней. А потом просто довериться его первому же предложению жить в одной квартире с людьми, которых Матиас не то что не знал — он все еще не знал корня их сущности. Чем они живут, чем дышат, чем вдохновляются, какими идеями делают свою жизнь стоящей чего-либо. На то ведь и дан опыт... Опыт претворяет реальность в действие, хороня за собой сказки. В ту ночь Матиас снова писал. Он писал о развешенных на стенах флагах, о плакатах с громкими, запрещенными еще недавно лозунгами. Он писал о музыке, смысла которой Матиас не мог понять просто так, и ему потребовалась помощь, чтобы резко брошенные в ритм слова обрели для него смысл. Матиас писал о нем — об эстонце, сидевшем перед ним на полу, раскуривавшем очередную за этот день сигарету и прикрывая глаза от усталости и желания уединиться с собственными мыслями. Эстонце, который протягивал руку в знак полного доверия и желания показать ему его личный маленький мир и тот огромный мир за пределами его души, о голубоглазом, невозмутимо спокойном и одновременно пылком эстонце, удивительным образом колыхавшем струны души самого Матиаса. — Что ты пишешь на этот раз? — раздался его голос, такой же тягучий и густой, как сигаретный дым, который тот пропускал сквозь пальцы. — «Урмас любит песни и девочек», — улыбнулся он, и эстонец одарил его скептическим взглядом. — Это очень важная информация. Здесь почти все любят девочек. — Почти? — переспросил датчанин, замечая, что Эдуард заметно занервничал, и ему потребовалась особо глубокая затяжка, чтобы привести свои нервы в порядок. — Моя кличка среди наших — Lilla, — сказал он, не смотря Матиасу в глаза. — Вообще-то это значит «фиолетовый», типа как цвет, понимаешь? Но по сути этим словом называют тех, кто не любит девочек, vend. Это значит «пидор». Некое напряжение повисло в воздухе после его слов. Вот тогда-то и стало не до шуток, и та странного рода дрожь, которую Матиас испытал непонятно по какой причине от его признания сменилась на другую — ту, которую обычно чувствуешь пробегающей холодком по спине куда-то вниз, чаще всего, когда сильно волнуешься или когда шок сковывает конечности. Датчанин не мог сказать, какое из этих двух чувств превалировало в тот момент сильнее. Но зато прекрасно знал, что может случиться с тем, кого эстонцы называли lilla на улицах страны, в которой всего пару лет назад преследовали таких людей. — Послушай, если тебе будет легче, я не стану об этом писать... Эдуард моментально нахмурил светлые брови, выпуская дым из груди в напряженный воздух. — Чтобы мое имя потеряло всякую гордость? Ну уж нет. Раз уж ты собрался выложить всю мою жизнь на всеобщее осуждение, то давай по-нормальному! — В голосе эстонца звучала некая злоба, но датчанин мог поклясться, что она относилась вовсе не к нему, а к опыту, который остался за его плечами. — Я не стыжусь этого. Мне похуй, что говорят об этом люди и какой смысл вкладывают в это самое lilla. Мне похуй, если меня будут бить за это по ребрам — я не стану бежать. Потому что нельзя убежать от того, кто находится повсюду. Невозможно сбежать от себя. И нет смысла. Я не боюсь. Я тот, кто я есть — и я не одинок. Это пока мы вынуждены прятаться от идиотов на улицах, но клянусь тебе, настанет день, и мы замолвим за себя слово. Революция еще не кончилась, vend. Мы все еще боремся, и не остановимся, пока не достигнем желаемого. Или сдохнем, пытаясь его достичь. На этих словах эстонец потушил свою недокуренную сигарету в общей пепельнице, поднимаясь с пола, чтобы направиться в сторону отдельной комнаты. Он не дал находящемуся в легком смятении датчанину погружаться в свое состояние еще глубже, бросив в совершенно свойственной ему манере: «Я спать. Ты идешь или будешь на полу ночевать?». Датчанин последовал почти в ту же секунду, подбирая с пола свои немногочисленные пожитки, после чего оба скрылись за дверью в личное пространство Эдуарда до самого утра.

***

В следующие несколько дней записная книжка Матиаса оказалась неожиданно исписана вплоть до форзаца. Ему даже удалось найти более-менее общий язык (не без помощи Эдуарда, конечно же) с остальными членами его второй семьи, чьи мысли и моменты из жизни он также старался передать на бумаге. Он не упускал возможность занести на страницы малейшие детали, закрепить в строках зачастую неожиданно смелые и кое-где даже мудрые мысли эстонца, которые временами возникали практически из ниоткуда. Например, как в тот раз, когда Эдуард открыто предложил Матиасу свежераскуренную самокрутку. — Ты хочешь умереть здоровым или счастливым? — спрашивал он, вскинув светлые брови на отказ датчанина и его аргумент, что он не курит. — Умереть и здоровым, и счастливым невозможно, по твоему мнению? — парировал он. Эстонец закатил глаза, затягиваясь от собственного творения и с блаженным видом выпуская дым из своих уже давно прокуренных легких. — Как ты себе представляешь смерть от здоровья, м? Никто ещё не умер от чрезмерного здоровья. Мы все умираем: от старости либо же от травм или аварий, но все равно из-за того, что наше тело не смогло перенести то или иное потрясение. Нам всем дан определенный запас энергии, когда мы рождаемся. И каждый день мы умираем от того, что наше тело медленно отпускает эту данную от рождения энергию. И замещает её усталостью, изношенностью. Просто ты этого не чувствуешь. А спроси пятидесятилетнего мужика, и он скажет тебе наверняка, как в двадцать лет он мог бухать всю ночь, проспать пару часов и в семь утра идти на работу как ни в чем не бывало. Но сможет ли он так сейчас, пойди спроси его? Отвечу тебе за него — нет. Потому что его тело освободило слишком много энергии за эти годы. И в один день мы все понимаем, что её не осталось. И тогда не остаётся ничего, кроме как смириться. Отпустить. И сигареты тут ни при чем. Матиас ехидно улыбнулся, впрочем, мысленно соглашаясь с тем, что его тезисы не лишены логики. — Ты слишком умен для своих двадцати двух, не думаешь? — Это элементарные вещи, vend. — Эстонец пожал плечами. — И не говори, что ты о них никогда не задумывался. Здесь нет ничего заумного. Просто мы, люди, такие. Временами он исчезал на весь день, оставляя Матиасу свою копию ключей, чтобы тот не чувствовал себя запертым в закрытом пространстве (и мог, наконец, пойти и накупить еды на всех в их отсутствие, как договаривались). Временами же на Эдуарда накатывала одному ему понятная меланхолия, которую тот выражал в нежелании выбираться из кровати и провести весь день, слушая J.M.K.E. и раскуривая обязательно самодельные сигареты. И Матиасу казалось, что так и должно быть. Это становилось понятно ему, становилось понятно и эстонцу. Казалось, жизнь не может идти иначе, и ночи, которые Эдуард проводил наполовину со своей бандой, наполовину в своей комнате с датчанином, обычно посвящавший добрую часть тех самых ночей на то, чтобы оформить свои записи в полноценные страницы, прочно переплели их жизни. До такой степени, что в какой-то момент они оба не изменили привычному ходу ночей. В ту ночь Эдуард лично проследил, чтобы дверь в его комнату оказалась запертой за засов, чтобы ни одна душа не посмела отвлечь его от слишком сладких, как ему казалось, губ ворвавшегося в его жизнь Матиаса. Эстонец первым пошел на такое сближение и, спустя несколько секунд убедившись, что датчанин охотно отвечает на его настойчивый, почти требовательный поцелуй, разрешил ему невозможное. Он позволил ему заглянуть слишком глубоко, прорваться за тщательно скрываемую за смазанным макияжем, розовыми волосами и дерзкими словами душу. Узнать его так глубоко, как вряд ли кто еще знал его. И Матиас принял его смелый шаг, изучая то, что даже не мечтал узнать настолько близко. В конце концов, в их соприкасающихся до боли тесно телах не было никакой разницы. Эдуард оказался совершенно обнаженным перед ним, и Матиас смотрел, медленно проводя пальцами по его тяжело вздымающейся груди, как кожа обтягивает его обозначившиеся в нужных местах мышцы, как вены проглядывают на цепляющихся за его плечи руках, как его бедра почти нежно трутся о бедра нависшего над его телом датчанина, без слов обличая его желание. Матиас вновь и вновь ласкал губами его шею, позволяя его ладоням касаться тела напротив везде, где ему только захочется — и он касался, он едва дышал, медленно, но нетерпеливо поглаживая Матиаса по спине, спускаясь на его бедра, скользя вверх вдоль по груди и находя пристанище своим касаниям на его теплой шее. Сейчас между ними не было никакой разницы. Никаких границ. Никакой истории, культуры или политики, что чертили жирные линии между людьми там, во внешнем мире. Здесь, в мире Эдуарда, за закрытыми дверьми в его комнате, ничего не напоминало о том, что кто-то из них жил иной жизнью, отличной от жизни другого. И Эдуард позволял ему проникать еще глубже под свою кожу. Обвивать его тело руками, срывая с его губ очередной вздох и слова, значения которых Матиас не понимал — пока еще. Смотреть, как эстонец сладко прогибается в спине, пропуская пряди его волос сквозь пальцы, чувствовать, как датчанин неприкрыто трется о его слишком явное возбуждение, объединяя его со своим в мягкой, накатывающей волнами ласке. Шептать в горячий воздух «keppi mind» и обхватывать его талию ногами, ощущая его сильные, почти отчаянные толчки внутри себя. Таять с ним, забыть свое имя, звать его по имени в первый раз вместо привычного ему vend и понимать, что, наверное, вопреки всему, они не станут развлечением на одну ночь. Целовать его слишком крепко, помогая ему прийти к концу, и только потом забыться самому... А наутро Матиас заявил, что ему пора возвращаться домой. Его работа была окончена, и он не видел смысла задерживаться в Эстонии ни дня. Не дав себе шанса все осознать, не дав шанса все понять тому, чью оболочку он расколол на миллионы частиц и оставил его жить с обнаженной душой. Конечно же, Эдуард не стал лишний раз церемониться. Уже через несколько минут он выставил его за порог с вещами, по-хорошему посоветовав никогда не возвращаться в это место. О последствиях эстонец не сообщил. Не видел смысла. Ведь его «культуру» он распробовал сполна, и теперь в ней не было тайн. «Mida sa tegid?» — единственное, что пронеслось в голове Эдуарда, прежде чем он провалился в бессознательный сон, сожалея о том, что вообще позволил ему приблизиться к нему там, у Кадриорга, и не послал его подальше, как один из его друзей.

***

Правильно говорят – где родился, там и пригодился. Пусть даже это не всегда действительно так. Всё оттого, что каждый из нас понимает эту фразу по-своему. Для кого-то место рождения — лучшее место на земле, и свои плоть и кровь кто-то может связывать с родиной, буквально, по рождению. И действительно, правда вкладывает всю свою душу и силы на то, чтобы помочь сделать её хоть чуточку лучше. Для кого-то же место рождения предопределяет жизненный путь вдали от нее, ибо испытания, которые она бросает духовной и физической личности иного человека заставляют его задуматься: а родина ли это? Или же всё-таки место, где живёт сердце, единственный и самый родной в мире дом? Всю свою жизнь Матиас бежал. Он бежал, боясь быть привязанным к одному месту. Боясь потерять в нем самого себя. И вот, бредя по опустевшим улицам в ночной эстонской столице, датчанин снова кинул мимолетный взгляд на невысокие, но величавые башни, черепичные крыши которых были заботливо обмотаны чередой гирлянд, олицетворяя соприкосновение прошлого и настоящего. «Зачем я действительно здесь?» — думал он. Одинокий, потерянный, оставивший свое сердце где-то в Кадриорге в пасмурный апрельский день. В другой стране, которая в какой-то момент перестала быть чужой. Иного определения просто не нашлось: когда спустя секунду он повернулся, чтобы снова увидеть то самое место, где прожженный запахом сигарет и карамели молодой эстонец ждал его каждый раз в назначенный час, перед ним всё так же величаво раскидывалась мощёная мостовая, ряды разноцветных, словно кукольных, домиков тянулись по обе стороны от дороги, и прекрасная в своей строгости и величавости ратуша гордо взмывала к небесам. В ту ночь Матиас таки дошел до неё, но всё, что открывалось виду за ней, осталось нетронутым. Усталость и странные думы нахлынули разом, и, выходя через объятья двух башен-близнецов Вирусских ворот обратно в новый город, он неволей обернулся, чтобы встретить взглядом пустоту. В ту ночь он намеренно или же случайно потерял свой билет на паром до Хельсинки где-то в Старом городе, чтобы вновь обрести обрамленный чернотой свет васильковых глаз, запах волос, лишь недавно заново окрашенных в свежий ядрено-розовый цвет, и тепло его сущности, покинуть которую он оказался не в состоянии. — Mul on nii kahju, — шепнул он, чувствуя, как эстонец все крепче сжимает его тело в кольце едва дрожащих рук. — Lilla, — только и смог отозваться он, слишком счастливый, чтобы придумывать сентиментальные фразочки. Матиас не возражал. В конце концов, именно таким он встретил его у Кадриорга. И больше не хотел бежать.

***

— Издательство подписало со мной контракт! Это значит, что скоро они приступят к переводу моей книги на эстонский язык и пустят ее в печать! — Счастливый датчанин первым делом поспешил сообщить прекрасные новости всему квартирнику, получая порцию радостных возгласов. Опять же, кто-то в ставшем Матиасу родным кругу успел отпустить ехидный комментарий о том, что такие новости стоят хорошего секса, на что появившийся из своей комнаты Эдуард откликнулся громким «ime lahti» — другими словами, послал далеко и надолго. Конечно же, вдали от посторонних глаз датчанина ждал особенно долгий поцелуй, после чего эстонец снова занял свой рот едва начатой сигаретой. — Так что, вы, получается, все-таки определились с названием? — спросил он, выдыхая горький дым в пространство между ними. — Получается так. — И как в итоге решили назвать? — Kodu. Дом, — ответил Матиас. — Ведь это история о тебе и мне, о них, о всех нас. Здесь, в этой неидеальной Эстонии. Революция в которой еще не окончена. Но мы будем бороться. За наш с тобой дом. Где мы будем счастливы. Не так ли? Эдуард лишь улыбнулся. ____________________________________________ Ma ei oska vene keelt — я не говорю по-русски Tõmba nahhui, idikas! — пошел нахуй, идиот Ime lahti! — аналог предыдущего Oota — подожди Putsi — типичное ругательство-связка, которое используют, например, когда что-то идет не по плану Vend — дословно: брат, сленговое "братан" Lilla (а также pede) — пидор Keppi mind — трахни меня Mida sa tegid — что ты наделал Mul on nii kahju — мне очень жаль