Всё знают все

      — Мой мальчик плачет. Опять случилось что-то?       Иван молчит, но ей его молчания достаточно. Уже пять или шесть веков она — Брагинская — России верная жена. Он получил её заслуженно, завоевал и подчинил. Он укротил строптивый нрав Орды, кончено, не один. Будь проклят Тамерлан. Но у Ивана было то, что хоть не в миг, но поменяло представление будущей Казани о мире и семье, о жизни вместе.        Когда-то она жгла его деревни, города, он через век, два, три ответил тем же. Они кусались, дрались, грызлись, ненавидели друг друга и себя, и вот Казань обвенчана каким-то образом с Россией.       Брагинский отнял у неё страну. Не он один. Её на части рвали многие. Оставили клочок земли, насмешку над былым, и ждали, кто же уничтожит, съест, сожрёт. Брагинский прибыл первым, отомстил, почти что растерзал, а после отмахнулся и велел жить дальше, с ним. Казань решила, так не по законам Аллаха, Иисуса, мира, совести. Ей быть его женой. Он согласился.       Так странно вспоминать сейчас, когда Казань его рука, её народ частично правит в их едином государстве. Она ему подспорье, вторая голова.       Все думают, что он один, несчастный одинокий грубый варвар. Казань-то знает, кто на самом деле одинок. Она живет с ним больше половины тысячелетия. Не так. Лишь прогрессивный мир блуждает с помутнением рассудка. Все остальные ощущают, что Орда жива. Она практически в своих границах рядом с мужем.              Россия может плакать лишь по пустякам, он часто напускает на себя ребяшливость. Казань про это знает всё, в Брагинском силы словно в истреблённом ныне туре, хотя Иван себя рисует бурым мишкой. Быть может он тут прав, на Пруссию в войну смотрел Брагинский разъярённым хищным зверем.       — Мой мальчик плачет, — хитро щурится Казань. Иван ей отвечает полными глазами слёз. — И что не так?       — Котёнка жалко, — заявляет некогда сверхдержава.       Он весь такой, дурашливый, мечтающий вернутся в детство, как его народ. Воображающий, что там всё было лучше. Брагинский должен помнить — это ложь, но предпочитает делать вид обратный.       Казань красива, ехидна и строга. В её краю всё ладно, всё на месте. Иван сумбурен, противоречив, ленив. Она порой напоминает ему его положенное место на вершине.              Иван на теле носит крест. Он не позволил его снять с себя во время красных. Казань запомнила все контуры причудливого атрибута. Брагинский называет их корнями.       — Ты ведь предашь меня, — печально как-то в сорок пятом заявил Иван.       — Предам, — она кивнула. — Но для начала за тебя я всё же повоюю. А если всё же порох свой ты растерял, чего за старика держаться, лучше уж к Китаю.       Смех у России всегда естественный, живой. Наверно, от того, что он по сути часто хмурый, без восковых улыбок и жеманных слов.       — Мой мальчик часто плачет.       — Ты же знаешь, всё по пустякам.       — Немного в курсе всех твоих привычек. И будь любезен, сам мне не мешай брюзжать, пока всё хорошо и нет необходимости готовиться к войне.       — Я терпеливый, я не дам.       — Надеюсь, Ваня. Верю, но на всякий случай...