Всё знают все

      За полночь тени любят постучать в металл костяшками из страхов и фантазий. Среди них он, Америки извечный визитёр, проклятая химера, Иван, чёрт душу поглоти его, Брагинский. Россия — полуночник, а может и полуденник — два океана отделяют ночь от дня.       — Спи, Альфред, и завтра ты, возможно, будешь — Царь горы. Как каждый день до этого.       Гость шепчет, словно снег ложится где-то в захолустье Колорадо, и Джонс покорно отвечает:       — Ты вновь пришёл.       — Я заглянул.       — Мой ангел... или демон, — Америка вздыхает. — Не можешь без меня?       — Скорее ты без нас.       — Без вас?       — Твоих фантомов, — Россия плавно переводит взгляд в окно, — призраков, что мучают детей, ещё не выросших, не осознавших мир, историю, и мнящих, будто только с ними будет всё иначе.       — И почему ты не со мной, — Америка чуть тянется к Иванову лицу своей рукой. — Зачем такой жестокий, я дарю тебе путевку в жизнь, а ты всё топчешь, рвёшь на части.       Брагинский, словно ласка, ускользает:       — Я лишь навязанный тебе твоим туманным папочкой мираж. Его болезнь. А ты зачем-то весь в него, увы, пока не опытом, но всё ещё возможно наверстать. Однажды.       — Ты с ним?       — В его фантазиях, возможно. Он вновь на мне чуток свихнулся.       — В реальности?!       — Моё достоинство чуть больше микроконтинента зонтичных людей. Ты это знаешь.       С печалью выдохнув, Америка считает про себя до трёх и повторяет полуночную привычную свою особую молитву:       — Мы были ближе раньше. Помнишь? Ты меня прикрыл. Не дал в обиду.       — И не поддержал, — Брагинский чуть реальней, чем обычно.       — Отдал мне земли, твой Форт-Росс...       — Аляску продал, — Иван почти живой. Почти. Так рассудителен лишь Артур, да Франциск, ещё Китай — все старики. “Россия не такой! Он молод, как и я!”       — Зачем сейчас мы далеки? Я так мечтаю быть с тобой един. Забавная метаморфоза. На всех углах кричу, что ты без нас ничто, а сам я без тебя не знаю, как...       Россия смотри так, как Альфред ненавидит. Он словно скручивает кожу в узел:       — Мой милый мальчик, прекрати болеть не своим миром, не дыши ты корнуольским ядовитым ветром. Твой папочка тебя любил. Он был тобой безумно горд. И он же не сказал тебе, как правильно остановиться, когда от жадности мутнеет взгляд, а подвигом становится картинка из газеты. Он сам гниёт в своих доспехах триннадцатую сотню лет. Зачем за ним ты повторяешь? Забудь меня. Я твой мираж. Фантазия. Чудное порождение желания. Мы, тот Иван и ты, вновь сможем стать друзьями, когда ты перестанешь быть империей и снова станешь штатами. В тот день я пролистаю Марка Твена и О’Генри, хихикну вместе с Ирвингом. Мы станем старыми друзьями...       — Но я хочу…       — Ты хочешь не меня, ты хочешь образ в голове, химеру, — Брагинский хмыкнул. — Светает. Город просыпается…       — Ты вернёшься.       — Я — всегда, а он — я очень сомневаюсь. Спокойной ночи. Спи, Америка. Ты завтра снова Царь горы.