Связь

      Он ничего не помнит о своей прежней жизни и, кажется, будто и вовсе никогда не помнил. Такая пустота. Гольный вакуум в мозгу, словно крышку коробки разом захлопнули, оставив внутри лишь воздух, не способный даже пробиться через щели. И незнание душит, убивает, выворачивает все суставы. Он знает лишь, что его зовут Кирихито, скорее так ему сообщили названные мать и отец в день его пробуждения. Кирихито Мори. И понимает, что больше не знает ничего. Запах медикаментов вокруг, белая клетка больницы. Мысли, словно белесые нити, тонкие, путаются, исчезают. Но иногда приходят образы, чьи-то голоса, далекие и давно забытые. Все это смешивается в какофонию звуков в голове, давит на череп. И ему остается лишь упереться локтями расставленные колени, согнуться пополам, сесть и дышать.       Он.       Ничего.       Не.       Помнит.       И это пугает.       Но, вот к нему тут же бежит медсестра — миловидная девушка со стрижкой темных волос до плеч и алым росчерком помады, застывшим на губах. Она стучит своими каблуками быстро-быстро, руки ее взлетают, настойчиво и почти ласково обнимают за плечи, едва ли не впиваясь пальцами.       — Вам еще нельзя вставать, — говорит девушка, стараясь заглянуть в самое лицо, почти ткнуться носом о нос.       Но пациент ее раздраженно ведет головой, взбрыкивается, резво отмахиваясь от всей этой навязанной помощи, и все вокруг перед глазами кружит.       — Вот видите.       — Не трогай, — рычит юноша. — Отойди, — процеживает он ей сквозь зубы.       — Послушайте…       — Руки убрала! — он конечно не хочет бить девушку, оставлять след своей жесткой, сухопарой ладони, твердой словно камень. Но приходится.       И на миловидном личике медсестры сразу появляется выражение растерянности и обиды. А юноша смотрит зло, исподлобья, так по-собачьи. И взгляд его сам собой говорит — пошла отсюда, вали в открытую дверь. Вот туда — прямо и налево. Девушка напротив потирает ушибленную руку, поджимает губы, разворачивается на своих приземистых каблуках и уходит, стуча так, словно гвозди в блестящий после уборщицы линолеум вбивает. Раз, два, три, четыре. Шаги затихают. А юноша так и остается сидеть на кровати.       Он находится здесь еще несколько дней. Сама же больница стоит на небольшом холме, заросшем зелеными парками и высокими деревьями. Престижное заведение. Огромные окна в полстены, сейчас открытые нараспашку — жарко, душно, начало лета, высокие потолки со световыми панелями, зажигающимися вечерами и горящими ровно до десяти часов, а потом все. Детский режим, вот так они говорят. И пахнет здесь вокруг все теми же медикаментами, цветами, иногда кровью и смертью, когда на верхнем этаже, где находятся операционные, кто-то умирает. И юноша почему-то будто чувствует это в такие моменты, хотя и не знает наверняка. За те два дня, что он здесь находится будучи очнувшимся, умерло три человека. И после он слышал, как в коридоре плакали родственники, стенали, и слезы текли по их лицам. Люди. Кругом люди и так много. Только вот их почему-то совсем не жалко. Жалость — вообще не то чувство, оно не свойственно ему, как и многие другие чувства и эмоции со знаком «плюс». Юноша вдруг это понимает и признает принимая. Он будто когда-то давно уже научился быть собакой, скотиной и просто зверем. Эгоизм внутри бурлит, вырывается наружу. И будто какая-то заскорузлая обида злости точит кости, баламутя мысли. Тогда что же с ним случилось?        Но чтобы жить дальше, чтобы хоть как-то разобраться, юноша понимает, что ко всему этому нужно просто привыкнуть. И он привыкает. Сначала к имени. Замирая иногда, словно зависая в пространстве, никак не желая отзываться на эти простые буквы. Кирихито. А женщина уже зрелых лет, хлопочет вокруг него много и часто. Говорит и говорит повторяя это имя, обращаясь к нему. И тогда юноша порой вскидывает брови. Звучание этих звуков и букв все же кажется ему странным, чужеродным и неправильным. Словно это не его имя. Юноша перебирает в уме все имена, которые помнит, знает, но Кирихито приходит к нему раз за разом из самых разных уст. Значит, наверное его.       Но вот, жизнь вокруг него начинает вращаться все быстрее, словно утягивая с собой в водоворот новых лиц и людей, новых стен, новых голосов. Новый дом, и еще одна комната, куда его приводит все та же женщина зовущая себя его матерью. Руки у нее ласковые, глаза добрые, и она так много суетится над ним. Все говорит и говорит, а юноша, кажется, не особо и слушает, когда та сообщает, что это все его. И всегда так было.       После, когда она оставит его в одиночестве, он осматривает новые вещи осторожно, хотя догадывается, что это, наверное действительно, его дом, его комната. Вон на спинке стула висят белые рубашки, футболки и еще какие-то вещи и книги, сумки, на стене постеры с изображениями еще каких-то новых лиц с открытыми ртами и яркой краской на глазах и губах. На большом столе в вазе свалены грудой фрукты. Он долго раздумывает можно ли взять ему спелый персик и все-таки берет, зубами вгрызается в сочную мякоть плода. Странно. Он помнит их, помнит как шумят деревья за окном, помнит, что дышит воздухом, помнит, что молод, что силен. Да, он это помнит. И не только потому, что чувствует. Именно помнит. Юноша вертит мягкий округлый плод в руках. Так как же его зовут? Потому как это, данное имя так навязчиво, все больше кажется ненастоящим.       Еще через пару дней ему сообщают, что есть еще, оказывается, какое-то место, куда ему необходимо ходить, едва ли не каждый день. Просиживать штаны на так называемых лекциях сидя за столом, слушать речи, делая записи в тетрадку перед собой. И люди, люди, все новые люди кругом. Это душит.       — Эй, Чайник! — чьи-то пальцы щелкают у него перед самым носом, и парень поднимает глаза. — Че расселся тут? Мешаешь.       — Да пошел ты. — У каждого здесь свои маски и способы выживания. Юноша это уже знает. У кого-то бравада, у других алкоголь, третьи зависимы от иного.       А еще ему все чаще теперь приходят сновидения. Лежа у дома, на на траве зеленой колючей, под открытым небом, вперивая взгляд в мигающие звезды, ведя рукой созвездия. И откуда он их только знает? Он видит цветные картинки, иногда черно-белые. Они являются размытыми образами, неясными, нечеткими, но он всегда выхватывает одно лицо прежде, чем распахнуть глаза. Женское. Волосы у нее цвета каштана и всегда распущенные по спине. Глаза карие, такие серьезные, зрелые, рассудительные. И в ушах его так часто теперь звучит ее смех, а ее короткие пряди волнами спадают ей на лицо, щекочат румяные щеки. Он знает, что девочка та красива простой, бесхитростной красотой. Она часто хватала его за руки. И он чувствовал, как прикосновения ее тонких пальцев горели на его коже. Иногда он обнимает ее во снах, прижимая к себе тонкое тело, утыкаясь носом куда-то в сгиб ее шеи. И ощущает в те моменты ее теплое дыхание на своей коже. У нее большие глаза. И влажные порой. Голос громкий, разносящийся в его голове точно приказ, так, что все тело его окаменело не имея возможности сдвинуться, пока она же и не позволит. И когда юноша просыпается, сердце его колотится, заходится в ударах. Эта крикливая, кареглазая девушка из его снов слишком реальна.       

 — Ты невыносимый.       — Но я тебе нравлюсь.       Девушка закатывает глаза, туда, к самому небу, совершает этот невообразимый жест, вытягивая свою длинную шею. Цокает языком покачивая головой.       — И с чего вдруг ты это решил?       — Знаю. Я нравлюсь всем женщинам и ты, не исключение.       — Но это не так.       И улыбка по губам. Они смотрятся друг на друга и улыбаются еще шире. Но вот взгляд ее опускается ниже и нотка грусти мелькает за яркой радужкой зрачка.

      И так каждую ночь, стоит лишь закрыть глаза, приходит её образ. И есть что-то в ней такое сердцу дорогое, такое близкое, знакомое. Будто он точно знал ее, точно касался. И движения её губ ему кажется знакомы, и искрящиеся глаза, и серьезный взгляд. И это начинает беспокоить. Что, если эта девушка — его прошлое? Что, если он был ей братом, другом или кем-то большим? А она тоже забыла, и не помнит, ведь рядом с ним ее нигде нет. Липкое и вязкое чувство бродит где-то под ребрами, обхватывает сердце холодным кольцом. Эта девочка ему дорога. Юноша почему-то в этом уверен. И тогда приходит желание. Осмысленное, сильное, ярое. Желание помнить, желание знать, желание вырваться из этого неведения       

— Не плачь. — Она лишь вздрагивает сильнее, когда гомон чужих мужских голосов новой волной накатывает на уши, тьма ночи давит на глаза, когда узловатые фаланги касаются ее лица, и поднимают голову. — Успокойся. — голос ласковый, просящий. Но девушка все равно вновь вырывается из его рук.       — Отпусти меня! — и пальцы на её предплечьях сами размыкаются. — Пойми, я должна.       — Нанами! Отмени свое слово!       — Не ходи за мной! И не ищи, это приказ!

      Нанами.       Имя её врезается в сознание, бьется о стенки черепной коробки, практически вызывает боль. Её зовут Нанами. Вот и все, что он знает, все что вспомнил. И в груди почему-то болит. Зудяще, ноюще, тянуще, так тупо. Отвратительное чувство.Юноша лишь ежится давя вдох. И кажется совершенно не ведает, что делать с этим знанием, с именем, пришедшим к нему так легко и просто средь ночи, словно по щелчку, словно кто-то так захотел. Но почему она ушла и куда?       Он начинает перебирать все старые альбомы в доме. Фотокарточки и записи на пленке кассет. И картинки одна за другой в мозгу его чередуются. Вот он же смеется, дурачится, корчит рожи. Вот уже идет в школу успешно сдает первый экзамен, присутствует на слушании дела в отцовском суде. Вот он же с матерью. Вот с отцом. И везде неизменные улыбки. Счастье хлещет с этих фотокарточек, где фигурами на глянцевой бумаге застывают люди, события и само время. А парень вдруг окончательно понимает, что ее тут точно нигде нет и никогда будто не было в его жизни.       — Слушай, — спрашивает он как-то у матери, забирая у той из ладоней кухонный нож, моча свои руки в воде проточной из крана, нарезая овощи за кухонным столом. — Можно знать того, кого никогда не видел?       — Думаю, что можно, — отзывается женщина уставшим голосом, глядя с улыбкой талой на сына своего. — Может, ты просто забыл того человека, потому что встречал уже очень давно?       — Может.       Юноша вглядывается в металлическую синеву короткого металла в своей руке. Заточенного, острого. Все сидит и думает, в чем же его беда? То ли в анализе, то ли в желании знать, то ли в этих снах. Как-то в очередной попытке пролить хоть какой-то свет на свои вопросы, он находит случайно катану средь вороха старых бумаг и коробок — стальной клинок в ножнах. И вдруг с удивлением для себя осознает, что рука у него верная. И что он отлично может обращается с оружием, и, несмотря на всю кажущуюся хрупкость его фигуры, физически даже более чем отменно подготовлен и развит. Мысли вот только, правда, у него странные. Действительно странные, и все чаще в голове теперь мелькает отголоски другого имени. Мужского. И лицо светлое, со всполохом белокипельных волос по фигуре.       И девочка эта, такая неземная и прекрасная в своем облике для него, будто ускользает из памяти, как что-то лишнее, точно отходя на второй план. Словно его подразнили этим лакомством, а теперь отбирают. А юноша все так же отчаянно цепляется за ее образ, будто она — это некая точка отчета, когда все покатилось прахом. Лицо её все размытие. И вот тогда хочется орать. Чувствуя, как неотвратимо теряет что-то важное и значимое, как жестоко и бесчеловечно с ним обходятся и кажется уже не в первый раз. И наступает день, когда девушка к нему больше не приходит. Юноша распахивает глаза и понимает, что в памяти осталось лишь светлое пятно. Ее будто выдрали из его воспоминаний. Да, он знает, что у нее есть имя, что он знал ее, улыбался ей, говорил с ней. Парень уже точно уверен, что она — его прошлое. И его кто-то так бессовестно вырвал из его рук.       И вот тогда появляется он. Томоэ.       

— Томоэ, давай добьем эту тварь, — он вырастает рядом стоя на краю кромки океана, весь взмыленный, с длинными треплющимися на ветру прядями огненных волос, отражающихся в глади воды. Сплевывает сгусток крови и слюны на землю и выставляет перед собой остро заточенный клинок. — Вместе, Брат, — бросает через плечо, и на темных губах играет такая привычная, залихватская улыбка, настолько лихая, что мужчина рядом с ним качает головой.       — Давай, — соглашается друг.       И они нападают вместе с разных сторон. Бесформенная тварь, лишь отдаленно напоминающая человека, теряется на мгновение, вращает своей безглазой головой и неуклюже выставляет стальные шипы из своих пальцев. Длинные, остро заточенные. Но мужчины легко уворачиваются, танцуют вокруг твари, уходя от всех ее ударов, и бьют ее по лампам, впаянным в ее плоть, намертво и так точно. Лишая ту источника жизни и силы, пока она не рухнет к их ногам. Они смотрят друг на друга — всего лишь обмен глазами, и рты каждого их них растягиваются в такой знакомой улыбке. Тихий мех отдаеттся где в сознании, едва звенит в ушах.

      Томоэ. Необъяснимая ненависть внутри приходит к этому имени сама собой. Чувство клубится меж ребер, дерет грудь. Множится, рвется наружу. И юноше хочется рвать на себе волосы. Ему хреново, так сильно становится хреново. И все задрало. До дикости, до отчужденности. Бесконечная вереница опостылевших будней, длинные коридоры училища, бесконечные лица, мерный стук шагов, голоса в какофонии звуков. Тут же мать и отец задают свои вопросы. Ему охота завыть в голосину. И она. Та девочка, уже окончательно перестала появляться в его жизни. Но он все так же держит свое лицо. Старается не думать, но не думать выходит так сложно. У него полно вопросов, и нет ни одного ответа.       Они были связаны. Это совершенно точно. Но как, и какими силами?       А потом приходят новые знания, новые изменения. День за днем, с каждым новым восходом и закатом солнца. То в отражении зеркальном, то мерещется бликами в стекле витрин. Ему все больше кажется лицо совсем другово мужчины, не свое, ставшение почти привычным. Нет, то, другое. С глазами раскосыми, янтарного цвета, с улыбкой хищной, как оскал лютого зверя. Лихой, язвительной. С прямой линией плечь и крепким телом. Копной, ярко алых волос по плечам, непослушных, длинных почти до поясницы.       

— Все кончено.       — Да, это станет началом твоего конца, Акура-оу.       И конец приходит. Лис серебристый бьет и бьет наносяно удары книнком с невиданной ненавистью и острервенением. Даже не глядя, куда попадает и попадает ли вообще. Скорее, просто дает выход лютым эмоциям, дерущим его грудь, распирающим изнутри так, что кажется еще немного и он просто взорвется. Валит на землю, практически молнениносно, а у него в голове вдруг мелькает, что силы в руках, как будто не хватает, точно запечатана она. И осознание этого шокирует, засталяя больше и больше распахнуть глаза на лютой смеси эмоций и осмыслении. Это все она, та девчонка. Остро заточенный клинок проникает ему прямо в сердце, трава под тяжестью двух тел бугреет. И Лис склоняется ближе, окровавленными пальцами разворачивая его лицо, что-то шепчет, упираясь лбом в лоб.

      Кирихито распахивает глаза, всем своем видом сейчас похожий на человека, которого живьем закопали в землю. И ощущает себя примерно так же. Взгляд ошалелый. Грудь вздымается и опадает. Воздуха не хватает. Не хватает сил. И рука дрожит. Его уже убили когда то. И имя у него было Акура-оу. Вот и все становится на место.