На перекрёстке

— Напомни-ка, Шерит, за что нам платят? Девчонка покатала на языке чупа-чупс и произнесла неразборчиво из-за сладости во рту: — За то, что мы слоняемся здесь день за днём, изображая двух придурков. — Не надоело ещё? — шикнул ее собеседник, запрокидывая голову к серым небесам. — Неа. Я ещё не накопила на набор чумного доктора. И на набор инквизитора, да и набор экзорциста надо бы обновить, а то свечки у меня почти закончились, а про колья и говорить нечего… Всю дальнейшую речь напарницы Лео без зазрения совести пропустил мимо ушей. Шерит любила потрепаться, а трепалась она в основном о себе и своих вещичках. Даже сейчас эта барахольщица таскала на себе кожаный рюкзачок, только выглядевший небольшим. В набитом до отказа молнии рюкзаке умещалась прорва бесполезных вещей вперемешку с откровенным мусором. Порядок Шерит то ли ненавидела, то ли презирала, но то, что сама она называла «уборкой», у Лео вызывало желание придушить этот кошмарик в облике двенадцатилетки. Шерит уже очень давно было двенадцать. Куда дольше, чем самому Лео — двадцать три. Он и сам в точности не знал, какой черт привёл его на этот перекрёсток, и уж тем более не подозревал, за какие прегрешения он должен проводить время с ней. Нет, не так: с НЕЙ. Свою невольную напарницу Лео ненавидел почти так же, как этот перекрёсток. Так же, как ненавидел серые стены, мигающие светофоры, жару, снег и дождь, и желтые фары пьяного водителя, и запахи крови от сбитых пешеходов, вонь бомжей, решивших сдохнуть именно здесь, гребаные фонтаны и мосты, придорожные забегаловки, тайгу и пустыню с сильными, резкими голосами и выстрелами. Как ненавидел этот перекрёсток, день ото дня находившийся везде и нигде, где только скрещивались две или больше дорог. Перекресток, на котором каждому человеку на этой планете было суждено встречаться и погибать. Хотя, пожалуй, Шерит он ненавидел намного, намного больше. Всю её целиком, такую мелкую и нескладную. Её короткие чёрные волосы и смуглую кожу, тощие руки и ноги, которые давно уже хотелось переломать, издевающиеся золотые глаза и избыток косметики на детском личике. Её побрякушки, её одежки, напоминающие день ото дня то наряды хиппи, то одеяния египетских принцесс, то футляры секретарш и бухгалтерш, её привычку везде таскать с собой прорву вещей, её писклявый голос и вечное, невыносимое присутствие. Когда-то давно его звали по-другому, и жил он где-то не здесь. В те полузабытые времена он судорожно искал работу и ухватился за первый же попавшийся вариант. Тогда он и попал впервые на этот перекресток, и больше не смог уйти. Нет, и он, и Шерит иногда возвращались домой. Только вот дом каждый раз был разный, и Лео подозревал, что и не их вовсе. Лео не знал точно. Он никогда не видел Шерит вне работы. Когда он попадал домой, заканчивалась их с Шерит смена. На перекрёсток выходил кто-то другой, такой же, как они, и Лео мог расслабиться на несколько дней. Валяться под телевизором, гулять по городу, где оказался, тратить честно заработанные деньги. Только вот по истечению этих дней он неизбежно, куда бы ни шёл и не ехал, оказывался на том самом перекрёстке, пусть даже и направлялся он в туалет посреди ночи. Напарница ожидала его с новым бесполезным хламом и историями. Девчонка умудрялась сидеть в социальных сетях с телефона прямо на месте службы (как она ловила интернет посреди тундры в обществе леммингов и полярных сов, уму непостижимо), а порой, если удавалось договориться, ещё и заказывать пиццу или очередные блокнотики-бутылочки-колокольчики из очередного интернет-магазина прямо на перекрёсток. Сам Лео такими умениями не обладал. Зато он умел кое-что другое. Например, сломать шею несговорчивому жмурику. Или запихать ему в рот его же тёплые кишки. Всю душу вытрясти. Бесполезные, в сущности, навыки, когда ненавистное мелкое создание умудряется сводить все его усилия на нет. — Видишь кого-нибудь? — прорвавшись к нему через толпу и требовательно подёргав за рукав пальто, поинтересовалась Шерит. — Никого не вижу, — резко высвободившись из захвата пальчиков с облупившимся маникюром, буркнул Лео. — Неужели нельзя нормально спрашивать, не хватая меня своими грабалками? — Нельзя, — заключила девчонка, наставительно покачав в воздухе предусмотрительно вынутой изо рта конфетой на палочке. На этом разговор был закончен, потому что появилась работа. У работы были невыразительные глаза, скрытые очками, старенький дипломат в подрагивающих руках и двухдневная щетина — типичный представитель не особенно успешных обитателей офисов. Работа шаталась от усталости, глядя в асфальт, и явно не обращала внимания на приближающуюся к нему развеселую компанию подростков. Смеющаяся девушка в забавной полосатой шапочке, отмахиваясь от друзей-шутников, зазевалась и сама не заметила, как столкнула кого-то прямо на проезжую часть. Смерть этого кого-то была быстрой. К свежему трупу протолкались двое. — Как тебе? — поинтересовалась у своего спутника двенадцатилетняя девочка. — Да никак. Только бы не совсем тухлый был, а то живот потом неделю будет ныть. — Зануда ты. Но так уж и быть, специально для тебя свинцовый куб с радиоактивными отходами на весы положу, все одно он мне спину натер. Авось и перевесит. — Ну-ну, — неопределенно протянул парень, наблюдая за странными манипуляциями знакомой. Правда, странными они могли показаться только тем, кто знал ничего об этой жизни. Осторожно подскочив к трупу, стараясь не заляпать в крови новенькие шипастые берцы, девчонка подцепила обгрызенными ногтями нечто полупрозрачное, мерзкое, розоватое и водянистое на вид. Штука потянулась за пальцами, колеблющимся полотнищем вставая над тротуаром. Шерит тряхнула волосами, черными как самая тёмная ночь, бывающая раз в тысячелетие, золотые ленты и птицы, платиновые солнечные круги и полумесяцы, вплетенные в тонкие косички, качнулись. В тусклом промозглом воздухе самого мрачного и прекрасного города в этой вселенной закружились, словно первые снежинки, лёгкие птичьи перья ослепительной белизны. Лео радостно оскалился, показывая клыки. Шерит показывала своё истинное лицо. Или, по крайней мере, одно из лиц. Черно-розовые глаза, лишенные белков, изучали субстанцию, извлечённую из тела мертвеца. Последняя подергивалась, словно летнее марево, уклоняясь от протянутых в неё пальцев, но убежать не была способна. — Как тебя называть, вещь заключённая? — звуки исходили из тонкого горла девочки, но оставались в разуме слышащих это как тяжелые камни. Хотя слышали это только Лео, штука и смертельно больные люди. На другой стороне улицы одновременно вздрогнули грязная побирушка и трехмесячная малышка в сверкающей новой колясочке. Субстанция подрагивала, словно осенний холод задевал и её, но не отвечала. Будто ждали от неё ответа, велика же важность. Тонкие узловатые пальцы скрутились, словно резиновые, выдирая это из тела. Раздавшийся прокуренный хрип не потянул даже на легкое удивление. Шерит осторожно вскинула субстанцию в воздух, как легкое полотно расправила и быстро-быстро скатала в маленький кулёк, возлагая его на подставленные Лео аптекарские весы. На другую чашу она вывалила тяжелый, непропорционально огромный по сравнению с весами куб. Субстанцию потянуло вниз, и свинец, наполненный огнями тёмных миров, не смог перетянуть тяжесть человеческой души. — Вот подлость, — фыркнул Лео. — Такова судьба, — провозгласила приговор богиня истины и ясности. — Амат! Лео щелкнул крокодильей пастью, облизываясь. В мозгах засвербело, словно в уши задувал холодный северный ветер, силясь выжать его сущность, выдавить через нос и глотку наружу, на серую грязь космоса. Человек пытался выжить его из тела, но от его жалкой жизни вскоре осталась только легкая тошнота и страх высоты, ещё недолго мучившие Лео, но исчезнувшие без следа через какую-то пару сотен лет. Мир вращался. Сплетались города и человеческие судьбы, менялся цвет неба, разливались великие реки, и небытие проникало в бытие. Неуклонно. Неизменно. Медленно.