На перекрёстке

Этой ночью Алиночка высунулась из дома, нервно втягивая вздёрнутым носиком все ещё обжигающий после жаркого дня воздух, выпростала из ветхого коврика свои алые туфельки, поправила на плече сумочку и бодро зашагала вперёд. Сверху на неё любопытным белесым оком смотрела круглая луна — Алиночка специально выгадывала полнолуние, десять раз проверяла по справочнику, в интернет лазила, удостоверялась чтобы было точно. У неё, на самом деле, не так уж много времени на хобби, и тратить ещё столько же сил ещё раз будет очень глупо. Мерный стук её каблучков отдавался далеко — в таком маленьком городе даже в тёплые летние ночи люди предпочитали прятаться по домам, и на остывающей брусчатке она была одна. Светофор, нагло подмигнувший ей алым, все же заставил её остановиться, впечатать туфельку в асфальт и ждать, накручивая на палец рыжий локон, выбившийся из высокого хвостика. Это была дурная привычка, но Алиночка знала, что выглядит миленько, когда потакает себе, и поэтому не спешила от неё избавляться. Алый свет чуть мигал, словно издеваясь над её нетерпением. Она нервно выдохнула, сдувая с глаз чёлку, и только теперь заметила, что какое-то время была не одна. Алиночка не видела, конечно, но догадываться могла, что она, замершая, похожа в тот миг была на маленькую вспугнутую лисичку — невысокая, гибкая, рыженькая, даже алая. Свет луны как-то так падал и мешался с неоновыми вывесками и запыленно-красным морганием светофора, что она вся, от туфелек до пышного банта в волосах была алой, от молочного перелива кожи до бархатного антрацита глаз. Кто-то стоял там, на другой стороне блестящей асфальтовой реки, точно так же ждал своего сигнала. И что-то было в нём, что заставило Алиночку закусить губу, безбожно смазывая помаду, и как следует вцепиться в сумочку, словно в последнюю соломинку перед пропастью. Может, улыбка. А может, глаза. Потому что незнакомец не улыбался. Вернее, просто смотрел так, словно улыбался, и был очень спокоен. У него были светлые волосы и красивое лицо родом из каких-то старых фильмов об отважных капитанах и верных друзьях, располагающее лицо, и в то же время наивное. И глаза, такие страшные и чёрные, неподвижные. Она обернулась, позволив волосам скользнуть по ее шее, укладываясь вдоль выреза блузки, провела рукой по ремешку сумочки. Нет, никого не было рядом, окна над закрытой по ночам оптикой горели едва-едва, словно свечки. Не было слышно ни шагов, ни легкого звона, ни чужих голосов Они и в самом деле были одни. Алиночка невольно улыбнулась — разве могло такое быть? Она поспешно опустила голову, изучая свои туфли, чуть задыхаясь во влажном летнем воздухе. По тому, как изменился отблеск на алой лакированной коже, она догадалась, что наконец-то загорелся зелёный, и надо было решаться. Алиночка фыркнула, гордо выпрямляя плечики — вот ещё, она не струсит из-за какой-то ерунды. И она сделала шаг вперёд, и ещё. Она знала — на ней отражается мерцание зелёного сигнала, придавая коже болезненную бледность, а вторая половина ее лица тонет в темноте. Алиночка шла, аккуратно переступая выпуклые белые полосы, единственный источник звука — её беспокойно стучащее сердце и новые, впервые надетые каблучки. Ей казалось, за те несколько секунд, когда она пересекала перекрёсток, Земля провернулась с пару десятков раз, над ее головой родились и умерли сотни звезд, и все это она пропустила, потому что ни разу она не отвела глаз от того, кто тоже наблюдал за ней. Незнакомец не двигался с места, расслабленный, едва ли не скучающий, лишь у его ног удлинилась широкая серая тень. Удар, конечно же, был неожиданным. К такому нельзя подготовиться — между ними, казалось ей, была ещё пара-тройка метров, а из неё уже выбило дух, и она уже падала, падала, не в силах удержать равновесие, тем более защититься. Алиночка вскрикнула, чувствуя, как прошибает ее всю боль, перед глазами поплыли грязные пятна, гулко застучало что-то в голове, к горлу поднялась тошнота. Хотелось заплакать и свернуться в клубок где-нибудь, но было уже поздно. Асфальт оцарапал кожу, послышался легкий треск и хруст, источник которых она не смогла определить. Она только порадоваться успела, что не ударилась головой так уж сильно. Что-то дернуло её вперёд и потащило, крепко ухватив за лодыжки, дальше, в сторону набережной, туда, где и вовсе не было фонарей. Она застонала, чувствуя, как ноет все тело, дернулась безуспешно, оглянулась — на перекрёстке остались алая туфелька и ее сумка, потому что ремешок, ну разумеется, вот именно сейчас, лопнул. Алиночка приподняла голову, чувствуя, как расходится на мелкие волокна тонкая блузка на спине, и отчетливо задрожала, впервые за свою жизнь по-настоящему пугаясь. Незнакомец волок её за собой без больших усилий, шагал быстро и не оглядываясь, сначала по асфальту, а потом и по земле, жестоко встряхивая каждый раз, когда она пыталась сопротивляться. Она ещё раз попробовала закричать, отчетливо чувствуя бесполезность своих попыток, и было уже поздно, уже слишком поздно. Алиночка почувствовала под спиной песок и мелкие камни, на неё пахнуло солью, прелыми водорослями и прочей морской гадостью, и рядом уже горел костёр, и перед ее внутренним взором, застилая панику, уже мелькали строчки в новостях и заголовки газет. Трупы на побережье. Один труп. Два трупа. Десять. Молодые женщины — утоплены, сожжены, сожжены, утоплены. Алиночку затошнило, совсем неэлегантно и прозаически, но она проглотила позыв, задышала чаще, нервно сжимая в пальцах песок. Песок был плохой опорой — утекал сквозь пальцы, не успокаивал, не помогал. Она зажмурилась, потому что незнакомец, глядя на неё, растрепанную и помятую, сверху вниз, улыбался от уха до уха мальчишеской улыбкой, сливался с тенями. Кажется, она сильнее ударилась головой, чем думала — сознание уплывало, скользило куда-то далеко, в сторону горизонта, туда, где через несколько часов взойдёт солнце. Предположительно, она этого уже не увидит. Нужно было поскорее собраться. Незнакомец все ещё улыбался и ничуть не препятствовал, когда она, соскальзывая по песку и собственной крови, приподнималась на локтях, напротив, мягко подхватил под лопатки, устраивая ее голову у себя на коленях. Очень спокойно и нежно, словно возлюбленную И те пальцы, что оставили, судя по тому, как ноют ноги, синяки на ее лодыжках, осторожно утирали слёзы, подносили ко рту фляжку с чем-то холодным. Аккуратно придерживали шею, словно младенцу. Аккуратно настолько, что, когда захрустели её позвонки, Алиночка только легонько выдохнула и заскулила. И тогда она, едва чувствуя, что делает, тоже протянула к нему свои руки. Свои маленькие хрупкие ручки с длинными пальчиками, с поломанными в попытках ухватиться за что-то ногтями. Осторожно погладила по лбу, пробежала по щекам, чуть прикоснулась к челюсти, взглянула вверх, выше холодных чёрных глаз, выше серебристых волос убийцы, на полную луну в беззвездных небесах. И позвала. Тихо, потому что голос едва слушался, потому что она все ещё была слишком слабой, потому что слушалось её только кое-что иное. В ушах ее стоял звонкий гул, заглушающий шум прибоя, и во рту она чувствовала металлический привкус — тонкая тёплая струйка крови скользнула из её носа. Земля под ней дрогнула, заурчала недовольно, словно большой зверь. Сквозь линии, что она начертила на лице убийцы, капля за каплей повисая в воздухе, просачивалась кровь, зернышками граната застывая в воздухе, прямо на полпути к ней. И тогда она поднялась на ноги, отшвыривая от себя пожухлую оболочку, оставшуюся от кого-то. Этот кто-то всего-то и мог, что управлять тенями, но все же сумел на одних только инстинктах, едва ли понимая, что делает, стать достаточно сильным. Она позволила своей магии срастить шелковые нити порвавшейся юбки, убрать с кожи царапины, смахнуть пыль с волос, завязать заново алый бант, вправить сломавшуюся ключицу. Капельки чужой крови гудели вокруг неё маленькими мушками, ластились как потерянные щенки, осторожно вливаясь в её силу, просачиваясь под кожу. С иссушенного трупа Алиночка сняла кремниевый нож и приступила к работе, пока луна ещё сияла ярко и высоко. Там, внутри сморщившейся грудной клетки, её ждал темный жилистый комок, от которого веяло силой и болью. Внутри сердца, сморщившегося и потерявшего форму, были они все — тяжелые, полные ужаса, обещающие власть, души его жертв. Их было много, больше десятка, и надо бы удивиться, что кто-то, не подозревая о том, что делает, сумел захватить их себе, заставить служить. И его душу она тоже вытянула по капельке вместе с кровью, втянула в себя, выпила. Знал ли он, что от него самого ничего не останется там, за огненной грядой смерти, что никого не встретят на суде проводники душ? Да если бы и было кого встречать, ничего бы не перевесило такую страшную тяжесть — душу, прикоснувшуюся к силе, одарившую мир смертью. Алиночка прижала сердце к груди, пачкая блузку, мечтательно зажмурилась. Уж она-то явно не собиралась умирать. Совсем никогда не собиралась. Вот ещё. И что, что она пока только ведьмочка? Она упорная и хитрая, и набирает силу. Сердце, положенное на язык, обдало её нутро криками и могильным холодом, опустилось по горлу вниз, отдалось первым неровным биением. Когда-нибудь это вовсе не удивит ее. Когда-нибудь у неё будут сотни сердец и тысячи рук, и земля перестанет дрожать, когда она зовёт свою силу, земля перестанет держать её вовсе. И Алиночка знала, конечно, что хтонического пока что в ней ни на капельку, ни на клеточку одну ее хорошенького тела, но всё равно улыбнулась, показывая зубы. Это ведь только пока.