На перекрёстке

Среди множества магий, что имеют несчастье существовать, на долю Сессы выпала одна из самых непримиримых. Ее угораздило угадать пару вещей, которые никто до неё не угадывал — просто оказаться первой по статистике, что приближалась к нулю. Среди прочих — то, что ничто никогда не заканчивается. Только приостанавливается, как сигнал, имеющий промежутки лишь для того, чтобы продолжиться вновь. И между мгновениями кромешного ужаса, между тяжелыми каплями пустоты, засевшими в пространстве как иглы, нет никакой надежды на то, что все прекратится. Сесса истекала надеждой веками как кровью, прекращалась и начиналась снова, как дурная сплетня, которой никто не верит, как неудачная беседа заполночь. Как все грустно получается. Какая отвратительно хорошая у неё память. Этот город ещё прекраснее, чем она запомнила. Темная сладкая зелень деревьев, и прохлада парковых тропинок, и блеск, и звон, ее окружающий. Тонкие пёрышки травы, пробивающиеся сквозь мостовую. И этот город, и другой город, и не город — мир так прекрасен. Сесса чувствует на коже солнце, жгучее тепло и радость существования. Видит водные пустоты луж, видит небо — и сверху, и под ногами. Ей, как и всегда, не хочется закрывать глаза и на мгновение, она ненавидит сон, Сессе так хочется жить. Она вдыхает пьяный от сирени и яблонь воздух, слаще сахара, нежнее скорби. Вдыхает, ожидая, что не сможет дышать больше, но воздух легко входит в неё, как в воздушный шар, заполняет упругую оболочку. Козырёк остановки отбрасывает тень, и Сесса приваливается к нагретому железу спиной. Стальные рёбра впиваются в рёбра костяные, Сесса остро чувствует спиной пластмассовые крепежи рюкзака. Остро чувствует собой неохватную долготу и широту, протягивает руки в небеса. Через тонкую вязь листвы проглядывают островки света, и все вокруг неё — свет, и она сама свет, и нет более ничего. Она чувствует затылком мягкую гулкость подступающего вечера, дальние огни за тысячи километров отсюда, шелест моря, сверкающее полотно северного сияния. Это все окружает ее и умещается в ней, и ее тонкие пальцы, покрытые пергаментной кожей, дотягиваются до ветвей секвой, ее ноги упираются в потрескавшийся асфальт, ее шею охватывает шёлк. На пешеходном переходе напротив автобусной остановки врезаются друг в друга десяток детей и две маршрутки. Сесса открывает рот, впускает внутрь запахи дыма и сахара, соли и жасмина. Кровь сохнет быстро в жаркий день. Сесса не смотрит туда, где всегда появляются двое, не смотрит в сторону северо-запада, где перед котлом и инструкцией на ноутбуке сидит молодая ведьма, не прозревает шум, прохладу и километры туда, где сбивается в стайку с полдюжины ангелов, чувствуя, как она, дрожь пространства, ощущая, в отличие от неё, скорбь и опасения. Сесса смотрит вверх, хотя пересыхают глаза. Ее не заботит грязь под ногтями, истрепавшаяся одежда, боль и немощь её ещё не старого тела. Оно не будет с ней долго, никто не будет с ней долго, кроме этого неба, этого дыхания, что станет и легче, и тоньше, когда ее сигнал обновится. Никто не останется рядом с ней навсегда, кроме неё самой. До этого она догадалась довольно поздно, когда ничего нельзя уже было исправить, и после того перестала думать вообще. Для чего? Она и так уже знала слишком много. Даже то, кто же она сама.