Совершенная красота

Длинные холёные унизанные перстнями пальцы ласкали холодный металл короны, скользили по граням драгоценных камней, мерцающих в свете свечей, а взгляд прищуренных золотистых глаз был устремлён на трон. «Король умер, да здравствует король» — произнёс глава Совета торжественно и громко, а после медленно и не менее торжественно возложил корону на его склонённую голову. Точно так же он сам несколько лет назад короновал Эредина, после того, как… Тряхнув головой в безуспешной попытке избавиться от горьких воспоминаний, Ге’эльс отдёрнул руку от короны, словно её металл раскалился добела, и прикасаться к нему было так же больно, как и слышать, а потом и произносить: «Король умер». Говорить, чувствуя, как царапает горло каждый звук, а перед глазами продолжает стоять, не желая исчезать, лицо, которое он столько раз рисовал, убеждая себя в том, что когда-нибудь обязательно осмелится… Не осмелился. Обманчиво-многообещающее «однажды» превратилось в беспощадное и жестокое «никогда», выскользнуло из задрожавших пальцев и разбилось вдребезги о белый мрамор пола, как бокал вина, который он выронил, услышав: «Ауберон умер». Слуга, сообщивший эту новость, был насмерть перепуган, хоть в Тир на Лиа никогда не рубили головы посланцам, принёсшим дурные вести. И так сложно было поверить в услышанное, это казалось настолько же невероятным, как и возвращение давно исчезнувшей Шиадаль, превратившей сердце Ауберона в осколок льда, растопить который было так же реально, как заставить солнце взойти на западе. Пытались многие. Женщины и мужчины. Они преследовали разные цели, но никому не удалось пробиться сквозь невидимый глазу ледяной барьер из тоски, окружавший короля. Порой Ге’эльсу казалось, что у него это обязательно получится, он ведь всегда добивался желаемого, не останавливаясь ни перед чем, но… Это только казалось. Решимость таяла как дым под взглядом огромных светло-серых глаз, холодных, словно клочья давно остывшего пепла. Покидая тронный зал после очередной аудиенции Ге’эльс клялся, что в следующий раз слова, которые столько раз повторял про себя, будут наконец-то сказаны. В конце концов, он давно не робкий юноша, да и не был таким никогда, даже в самую первую встречу с Аубероном.

***

Это произошло несколько десятков лет назад, но он до сих пор помнил каждое мгновение дня, разделившего жизнь на две половины. До и после. Тогда его впервые представили королю. Наставник, долгие годы занимавшийся обучением Ге’эльса, решил, что самое время продемонстрировать Ауберону на что уходят немалые средства из казны. К подготовке будущих Советников были привлечены лучшие учителя Тир на Лиа, а чести попытаться пройти курс обучения полностью удостаивались единицы. Благородного происхождения было слишком мало, чтобы попасть в число избранных, а наставники не отличались долготерпением и давно забыли значение слова «снисходительность». Ге’эльс был одним из тех немногих, кто сумел дойти до конца, и теперь Ауберону предстояло решить, кого именно он сделает своей правой рукой и на чьи плечи ляжет нелёгкое бремя управления делами государства. И хоть о том, что этот день рано или поздно наступит, Ге’эльс прекрасно знал, держать себя в руках и сохранять на лице равнодушно-скучающее выражение, следуя за наставником в тронный зал, ему удавалось с трудом. Прежде он видел Ауберона только на портретах и издали — на дворцовой террасе или на балконе во время городских праздников, а сегодня ему предстоит не только увидеть короля совсем близко, но и говорить с ним. И убедить, что именно он, Ге’эльс, достоин занять столь высокий пост. У него будет только один шанс, упустить который никак нельзя, знать бы только, что именно хочет видеть король в своём будущем советнике? Стоит ли говорить, что уснуть прошлой ночью эльфу не удалось? Он извёл не один лист, пытаясь сочинить достойную речь, но остался недоволен результатом. Все слова, приходившие в голову, казались пустыми, отвратительно-пафосными или слишком подобострастными. Одним словом, не годились никуда, разве что на растопку, куда он и отправил скомканные листы, поскольку терпеть не мог беспорядка, как в кабинете, так и в собственных мыслях. Но слова и не понадобились, поскольку король беседовать с претендентом не пожелал. Ауберон встретил их не на троне, как почему-то представлялось Ге’эльсу, а на террасе. Он сидел в кресле, задумчиво глядя на шахматную доску, стоящую на столике, и повернул голову, только когда они подошли совсем близко и наставник уже открыл рот, дабы поприветствовать короля, как подобает, и изложить цель визита. — Это он? — спросил вместо приветствия Ауберон, окидывая Ге’эльса пристально-изучающим взглядом. — Отлично. А теперь оставь нас, а ты, — это адресовалось уже Ге’эльсу, — присядь, и сыграем, — он указал изящным жестом на расставленные фигуры. — Как прикажете, Ваше… — начал Ге’эльс, но Ауберон остановил его жестом: — Не стоит тратить время на церемонии, ты здесь не для этого. Начнём? — серые глаза смотрели испытывающе и чуть иронично. — Твой ход. — Вы уверены? — всё же осмелился спросить Ге’эльс. — Абсолютно. Считай это моим… капризом, — чуть улыбнулся король, но только губами, глаза продолжали оставаться серьёзными. — Хорошо, — усаживаясь поудобнее ответил он, надеясь, что правильно понял желание Ауберона и сможет достойно сыграть самую важную в своей жизни партию. Однако очень скоро Ге’эльс понял, что на самом деле мысли короля витают где-то очень далеко. Взгляд Ауберона скользил по доске, не задерживаясь на ней надолго, а ходы были далеки от совершенства. Неужели королю настолько скучно? Зачем тогда вообще затеял игру, отдавая сопернику право первого хода и очевидное преимущество? Пообещав себе обязательно подумать об этом на досуге, эльф сосредоточился на игре, поскольку привык серьёзно и ответственно подходить ко всему, чем занимался. Некоторые считали это занудством, а Эредин как-то спросил, не слезая со своего жеребца и насмешливо глядя на Ге’эльса сверху вниз: — Ге, а скажи-ка мне честно: ты и трахаешься с такой же серьёзной рожей? Время, небось, засекаешь и фиксируешь количество оргазмов? — Что? — не сразу понял он. — И как только эта чушь пришла тебе в голову? — Ну почему сразу чушь? — деланно удивился Глас. — Надо же знать всё о будущей правой руке короля. — Прекрати. Во-первых, это не смешно, а во-вторых, крайне неприлично совать нос в чужую постель, — попытался урезонить он Эредина. — А вот хрен ты угадал, — хохотнул тот, перекинулся взглядом с Имлерихом, старательно изображавшим серьёзность, и продолжил: — Я как представил тебя голым, но с часами и графиком соитий, так чуть с коня со смеху не упал. А вот насчёт носа ты прав, Ге, в постель не его совать надо, а кое-что подлиннее да потолще. Да и какая же она чужая? Мы же тут все свои, на соседних горшках, можно сказать, сидели и одну сиську сосали, правда? — Ничего подобного, — прекрасно понимая, что Глас откровенно потешается над ним, одновременно стараясь вывести из себя, ледяным тоном ответил Ге’эльс. — И если тебе совершенно нечем заняться, то у меня полно дел. Va faill. — Он развернулся и пошёл прочь, слыша за спиной громкий смех Эредина и окружавших его всадников во главе с Имлерихом. Как показало время, его подход был совершенно правильным и принёс свои плоды, как в обучении, так и в этой странной партии. Рассеянность Ауберона закономерно привела к тому, что победа будет возможна только в одном случае — если соперник ему подыграет, сделав совершенно глупый и ошибочный ход. Ге’эльс понял это уже на середине партии, и всё это время не столько размышлял над своими ходами, сколько решал: а стоит ли это делать? Король не может не понимать, что проиграл, а скорее всего — сделал это намеренно, чтобы испытать его. Вот только, чего именно Ауберон хочет? Лжи или правды? Вопрос, ответ на который может стоить Ге’эльсу должности, к которой он шёл столько лет. Правда, которую он всегда ставил превыше всего, или ложь, а её эльф ненавидел до мозга костей. Даже ту, которая якобы во благо. Ложью он был сыт по горло, ибо она окружала Ге’эльса с самого рождения: улыбки, взгляды, слова — изящная игра на публику, въевшаяся в кровь настолько, что продолжается даже когда на актёров никто не смотрит. Ложь, спастись от которой получалось, только слившись воедино с кистью и воплощая на холсте то, что видел и понимал только он. Его мир, куда не было доступа посторонним. Но что нужно Ауберону? Правда или ложь? К сожалению, Ге’эльс знал о своём короле слишком мало, чтобы быстро принять единственно-верное решение. А самое поганое состояло в том, что права на ошибку у эльфа не было. Наступить на горло собственным убеждениям и проиграть, подарив Ауберону победу, или сыграть по правилам и совести?.. — Вам мат, Ваше Величество, — глухо обронил эльф и медленно поднял взгляд от доски, внутренне готовясь к худшему. — Поздравляю с победой, — по идеально очерченным губам короля скользнула улыбка, а глаза, впервые с момента встречи, потеплели. И в этот самый момент Ге’эльс словно впервые увидел, а вернее, в полной мере осознал, насколько Ауберон красив. Нет, не красив даже, а совершенен, насколько вообще может быть совершенно существо из плоти и крови, когда-либо рождавшееся во всех обитаемых мирах. Это просто откровение оглушило эльфа, и он не расслышал того, что дальше сказал король. Подобное случилось с Ге’эльсом впервые, раньше он никогда не терял контроля над собой, что бы ни происходило. Правда, прежде ему и не доводилось видеть перед собой живое воплощение идеальной красоты, перед которой он, как художник, преклонялся, словно перед божеством. — Простите… — пробормотал он, чувствуя, как запылало лицо, чего тоже никогда прежде не случалось. — Что вы сказали, Ваше Величество? — Я поздравил тебя с победой, — теперь глаза Ауберона смеялись, блестя в лучах солнца, как живое серебро. — С полной победой. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я? — Я… — Ты придёшь сюда завтра в полдень, и я с удовольствием посвящу тебя в то, что навевает на меня невыносимую скуку, но является неотъемлемой частью моих обязанностей, — продолжая улыбаться, сказал король. — И я буду просто счастлив, когда всё это станешь делать ты. — Но я же выиграл… — всё ещё не веря услышанному и не овладев собой до конца, произнёс Ге’эльс. — Именно. Не солгавший в малом, не солжёт в большом. Ты считаешь иначе? — Нет. Я никогда не лгу, — теперь он не отвёл взгляда. — Знаю. И сегодня убедился в этом сам. — Знаете? — вопрос сорвался прежде, чем Ге’эльс успел прикусить язык. — «У него есть только один недостаток — он честен» — вот что говорил о тебе Лис, — улыбка короля стала шире, а в глазах снова заискрилась ирония. — И в этот раз он действительно не солгал, что удивительно, но… приятно. — Благодарю вас, Ваше Величество, — склонил голову Ге’льс, — клянусь, что вы не пожалеете о своём решении. — Уверен, что так и будет, — король встал, давая понять, что аудиенция окончена.

***

Вернувшись домой, Ге’эльс заперся в своём кабинете — меньше всего ему сейчас хотелось видеть кого-либо и отвечать на вопросы, да и какой в этом смысл, если о результатах аудиенции всем и так уже известно? Плеснув в кубок лёгкого белого вина, эльф опустился в кресло, решив проанализировать случившееся, привести в порядок собственные мысли и вернуть так позорно утраченное самообладание. Это было непростительно — растеряться, словно мальчишка, и пропустить слова Ауберона мимо ушей! Если так пойдёт и дальше, недолго ему оставаться Советником. И почему даже сейчас сердце продолжает биться часто и неровно, а перед глазами по-прежнему совершенные черты королевского лица и бездонный, полный ледяной тоски взгляд. Выходит, лгут те, кто называет время наилучшим лекарем? Или всё дело в том, что оно не властно над настоящими чувствами, теми, о которых Ге’эльс столько слышал и читал, но ещё никогда не испытывал сам? Влечение, желание, страсть — всё это в его жизни уже было, но угасало так же быстро, как и вспыхивало, не оставляя после себя ровным счётом ничего. Гораздо большее наслаждение эльф получал, стоя у мольберта, потому что это было настоящим, в отличие от постельных утех, радовавших только тело. Иногда он даже чувствовал некое подобие зависти к Гласу, которому для счастья было вполне достаточно тела. А ещё Ге’эльс никогда не испытывал такого трепета, как сегодня, даже изображая обнажённых натурщиц, хотя все они были красивы и соблазнительны. Порой откликалось тело, но сердце оставалось спокойным, словно озёрная гладь в безветренный день. Так почему же сейчас оно до сих пор не успокоилось? Может, потому что он впервые столкнулся с совершенной красотой? Это объяснение показалось эльфу достаточно правдоподобным, а следом пришла мысль: если изобразить Ауберона на холсте, наваждение рассеется, а спокойствие обязательно вернётся. Не рассеялось и не вернулось. Ге’эльс понял это, когда с холста на него глянули два серых океана тоски — глаза короля. Пальцы эльфа дрогнули, и он едва не выронил кисть. Однако взять себя в руки он всё же смог, упрямо сжал губы и продолжил работать. Когда он закончил, была уже глубокая ночь: за окнами сияли крупные и яркие звёзды, а тишину нарушал только плеск воды в фонтане. Отложив кисть и палитру, Ге’эльс отступил на пару шагов и окинул картину внимательным взглядом покрасневших от усталости глаз. Она была совершенно непохожа на его остальные полотна, над которыми потешался Глас, заявляя, что даже его жеребец нарисует лучше, если его хвост обмакнуть в краски. Посвящать Эредина в тонкости изобразительного искусства Ге’эльс не стал в виду полнейшей бесперспективности данного занятия. С тем же успехом можно прочесть лекцию коню Гласа, даже с большим, потому что жеребец хотя бы не станет перебивать и сыпать насмешками, маскируя за ними собственную недалёкость. Правда, если животному это простительно, то Эредину — предводителю Красных Всадников и одному из возможных преемников Ауберона — нет. Но сказать это в глаза Ястребу — ещё большая глупость, чем пытаться научить его разбираться в живописи, лучше просто не показывать плоды своего труда. Особенно эту картину, хоть на ней любой житель Тир на Лиа мгновенно узнал бы своего короля. В реализме Ге’эльс работал крайне редко, но здесь иначе было нельзя. Совершенная красота не допускает ни малейших искажений и торжествует в своём ослепительном совершенстве. А потому недопустимы иные трактовки и призма личного восприятия задвигается куда подальше. Ауберон на картине сидел у шахматной доски, подперев подбородок рукой, а его взгляд был устремлён прямо в глаза Ге’эльса. Пепельные волосы короля струились по плечам, а на губах играла та самая улыбка-откровение, заставившая Ге’эльса прозреть и на мгновение оглохнуть. Картина была безупречна, равно как и тот, кто на ней изображён, от них обоих невозможно было оторвать взгляда, и… Глаза эльфа изумлённо расширились, когда он понял, что помимо восхищения красотой, ощущает острое желание… прикоснуться к ней, а вернее, к нему. Хочется запустить пальцы в волосы Ауберона и почувствовать их шелковистую гладкость, а потом осторожно провести кончиками пальцев по идеально очерченным губам короля, по его щеке, ощутить тепло его кожи, вдохнуть её запах и… — D'yeabl, — прошептал Ге’эльс, отступая ещё на шаг. Влечения к мужчинам он тоже никогда прежде не испытывал и не делил с ними ложа. И даже среди его моделей были только женщины, их красота заставляла браться за кисть и проводить у мольберта часы, а мужчины не волновали воображения и не вдохновляли. Так почему сейчас это пришло?.. А может, всё дело в совершенстве Ауберона? Похоже, у красоты тоже нет пола, как и у страсти! Насладиться ими обеими в полной мере невозможно, если только созерцать, потому-то и возникло у него желание прикоснуться к королю — живому воплощению совершенства. Да-да, именно в этом всё и дело, а значит — не стоит забивать себе голову ерундой, а просто немного подождать, ведь рано или поздно примелькаться и стать обыденностью может всё — даже идеал. Облегчённо вздохнув, Ге’эльс бросил короткий взгляд за окно — до рассвета оставалось совсем немного, если он сейчас же не отправится спать, рискует опозориться ещё раз, поскольку будет просто не способен внимательно слушать Ауберона. Непростительно и недопустимо. Особенно сейчас, когда между ним и вожделенным постом Советника почти не осталось преград.