Во тьме собственных ошибок

Темнота. Уже такая привычная, густая, тёмная, как безлунная декабрьская ночь. Хотя, нет, куда темнее. Эту темноту не прогонит даже самый мощный луч света, сквозь неё не пробьётся ни один фонарь. Она уже часть его, заполняет и тело, и саму душу, дарит вязкое отчаяние, с которым порой не может справиться никто. И к этой темноте Алан уже давно привык. Понял, что это конец, смирился и перестал пытаться сбежать. Воспоминания тускнеют с каждым днём, стираются из памяти, превращаются в бесформенное нечто, и он знает – однажды исчезнут совсем, и он навсегда погрузится в темноту. Но пока что они живы, и самые яркие из них по иронии судьбы причиняют самую сильную боль. Алан открыл глаза. Ничего не поменялось, как и следовало ожидать. Вокруг всё также висела пустая, липкая темнота, наполненная его собственными потаёнными страхами и эмоциями. Несколько раз он снова закрыл и открыл глаза, как ребёнок, который надеется, что все проблемы уйдут, если спрятаться от них, прикрыв лицо ладонями. Шатен тихо вздохнул и потянул уже и так растянутый «подол» бордового джемпера, поджимая под себя ноги, и натянул его на колени, спрятал руки целиком в длинные мягкие рукава и наконец откинулся на спинку дивана, позволяя воспоминаниям захватить себя. Он не помнил, как он выглядел в свои шесть лет, какая у него была причёска, какой цвет глаз и какую одежду он носил. Эти воспоминания уже удержать не удалось. Только мама говорила, что он был самым жизнерадостным ребёнком, которого только можно встретить, светился как маленький фонарик и всем дарил свою радость. Сам он помнил лишь несколько моментов. Какие-то игры на площадке с другими детьми, уже размытые временем образы друзей того беспечного времени, долгие прогулки с отцом и матерью в тех частях парка, где он был похож на дремучий тёмный лес, и долгие-долгие уютные разговоры вечером на кухне. По сравнению со школьными годами та пора выглядела прекрасной сказкой, где не может быть никаких бед. В школе Алану пришлось познакомиться с неравенством, эгоизмом других детей, и самое главное – понятием «белая ворона», которое было гордо присуждено ему в первую же неделю. Его избегали, не хотели разговаривать, отнимали вещи и делали мелкие гадости, после которых он всякий раз оказывался в каком-нибудь уголке в слезах. Всё из-за его не исчезающей с возрастом детской доброты и открытости, желания дружить со всеми и всем дарить радость. Его не понимали, даже побаивались, тихо шептались у него за спиной: «Чокнутый, чокнутый…» Только его семья в те годы и помогла ему не потухнуть и сохранить себя таким же замечательным. Его сестра, отец и мать всегда были рядом с ним, поддерживали, заставляли маленькое ранимое сердечко чувствовать себя самым счастливым на свете. И несмотря на это, всё было прекрасно, и жизнь Алана всё ещё была похожа на сказку, просто уже не такую безмятежную, но всё же очень красивую. Пока всё не сломалось. И уже никто не смог помочь. Воспоминания врываются в голову оглушительно, будто с грохотом распахивая двери. Шатен пытается перестать вспоминать, отвлечься, уйти, но это сильнее его. Он не может не помнить. Слишком ярко, слишком больно, слишком несправедливо. Он уже не может ничего поделать, сцена, уже столько лет преследующая его в кошмарах вновь встаёт перед глазами во всех красках. Пустой класс. Он, одиннадцатилетний, напуганный, бессильный, отходит в глубину класса. На него грозной стеной надвигается компания из шести человек, все мальчишки. На лицах злорадные ухмылки, они довольны его страхом и беспомощностью, только ради этого они и «охотятся» на него. Чуть впереди всех идёт он. Имени Алан не помнит, только будто щёлкающую хлыстом фамилию Лит, и навсегда отпечатавшийся в памяти образ: густые бронзовые волосы, всегда надменно прищуренные карие глаза, острая высокая фигура. Он выше любого из их класса, уверен в себе, всегда получает то, что хочет. У него есть эта верная «свита», и они просто боготворят его. Таким нужно быть, чтобы тебя уважали и любили, и таким Алан никогда не мог стать. - Н-не надо… Отпусти...! – шатен даже помнит свой собственный, срывающийся от обиды и страха голос, в тот момент, когда Лит держит его за воротник рубашки, раздумывая, что сделать с мальчиком на этот раз. - Отпустить? Хочешь, чтобы я отпустил? Так я отпущу, если ты хочешь! – Алан отчаянно пытается не вспоминать дальше, но снова ничего не выходит. Новая вспышка. Рука блондина разжимается. Как удар током звучит в голове его смех, когда он толкает Алана к учительскому столу. Ноги подкашиваются, мир переворачивается, теряя краски, и мальчик чувствует жгучую боль в затылке, несколько секунд видит лицо обидчика, уже не смеющееся, а побледневшее и испуганное, а потом мир будто выключается, как старый телевизор. Это последнее воспоминание. Дальше идёт темнота. Но Алан всё равно помнит, что было потом. Его пробуждение в странном месте, не похожем на дом, где он ни разу не был. Он открывает глаза и дёргается от ужаса. Почти ничего не видит, как будто выключили свет, только неясные силуэты. Болит голова, и он начинает плакать, как только слышит обеспокоенные голоса отца, матери и сестры рядом с ним. Он не помнит, что они ему говорили, что им отвечал, только одна фраза навсегда отпечаталась в сознании. Её произнёс тихий хрипловатый голос, в котором слышится жалость. - «Он вряд ли будет видеть снова.» Вся семья и он сам до последнего надеются на чудо, но его не происходит. Зрение Алана всё ухудшается с каждым днём, и однажды пропадает совсем, и он погружается в непроглядную тьму, оставшуюся с ним и по сей день. Позже ему рассказывают, что от удара у него было сотрясение мозга, и была повреждена какая-то его часть, отвечавшая за зрение. Зрение можно было бы вернуть, но только на один глаз, да и то не полностью, но операция стоила до ужаса дорого, и конечно же, даже с помощью всех родственников и друзей его простая семья и мечтать не могла о таких деньгах. Алан в отчаянии. Он никак не мог смириться с тем, что больше не сможет видеть, и первые несколько лет находился в глубокой затяжной депрессии. Первое время родители не работали и все были рядом с ним, но через неделю стало понятно, что так делать нельзя, и ослепший парень был полностью оставлен на плечах девятнадцатилетней сестры, отложившей обучение и карьеру ради заботы о нём. От этого ему было ещё хуже, каждый день он чувствовал себя обузой, чувствовал, что из-за него сестра теряет собственную жизнь, и стоило ли говорить, что и его собственный смысл жизни был безвозвратно утерян. Каждое утро не хотелось просыпаться, вставать с кровати, есть, выходить на улицу. «А зачем?» - спрашивал себя он, «Зачем, если всё равно я не буду счастлив… вот так?». Только благодаря настойчивости сестры он продолжал хорошо питаться и почти каждый день выходить на свежий воздух. Ради него она отложила все свои цели и мечты, и шесть лет посвятила заботе о нём, не слушала никаких уговоров с его стороны, работала на износ, даже училась и сдавала экзамены из дома, да и в дополнение ко всему не позволила ему забросить школу и следила за тем, чтобы он занимался дистанционно. Но несмотря на заботу и внимание, в сердце Алана всё равно прочно поселилась тоска. Поселилась так, как будто это был её родной дом, со всеми вещами. Но оставалась там и маленькая пустая комнатка, которую депрессия не спешила отбирать. Это была ненависть к Литу, тому самому, имя шатен забыл, ведь и слышал-то он его всего несколько раз. Но точно знал, что никогда не забудет образ человека, сломавшего его жизнь, его сказку, буквально убившего его. Через несколько месяцев появились мысли о самоубийстве, и несколько раз, опять же с руки сестры, он посещал психолога. Это не помогло, но, чтобы избежать волнения родственников он притворился, что и думать об этом забыл. За это время Алан сильно изменился. Потерял свой свет, детскую радость и любовь к миру, опустил руки и морально умер. На третий год слепоты выйти из депрессии всё же удалось, и суицидальные мысли на время оставили его. Но шатен стал замкнутым, агрессивным, грустным, никого к себе не подпускал кроме сестры и родителей, потух. На него больно было смотреть, и он знал, что его родители тихо плачут на кухне по вечерам, думая, что он уже спит. Чувство вины никуда не ушло, поэтому, когда к семнадцати годам оно стало слишком тяжёлым для него, он поговорил с сестрой. Уговорил её на следующий год поступить в колледж в другом городе, тот самый, в котором она так хотела учиться половину своей жизни, и пусть сначала она и слышать об этом не хотела, через несколько дней было принято решение, что если родители найдут кого-то, на ком можно оставить Алана – она поедет учиться. Оставлять парня одного никто не хотел, и это решение оспаривать было нельзя. *** Мэтью ввалился в квартиру, чернее чем самая чёрная грозовая туча. Настроение успешно равнялось отметке -100, а на душе скребли обиженные кошки. Встречался с девушкой четыре месяца, казалось бы, душа в душу, и она красивая, умная и весёлая, да и сам он – парень то что надо – половина девушек школы душу бы продали, чтобы оказаться на её месте, а она..! - И что она нашла в этом идиоте Клинтоне… - фыркал он, снимая кроссовки в коридоре – Ну чем я хуже него, а? Этот вопрос остался для него без ответа, потому что в коридор выглянула мать, прижимающая к уху телефон и сердито шикнула на него, нахмурившись, и показывая, что разговор серьёзный. Мэтт тихо фыркнул, закатывая глаза, и быстро оправдал себя собственным «горем», даже не думая быть тише и гордо прошествовал в свою комнату: - Прежде, чем на меня шикать, пойми, что мне сейчас хуже некуда! - Мэтью! – сердито отозвалась мать, преследуя его до двери его комнаты – А ты изволь запомнить, что есть люди, которым твои проблемы счастьем бы показались! Когда сын проигнорировал её слова, нарочито громко хлопнув дверью, женщина устало вздохнула и вернулась на кухню, где её ждал телефон и старая подруга на линии. Наверное, стоит уже отдёрнуть завесу тайны, и сказать, что фамилия Мэтью, как и его матери – Лит. Сейчас ему девятнадцать, он вытянулся, сохранил бронзовые отливы на густых волосах, вечно растрёпанных в «художественном беспорядке», крепкую стройную фигуру и стал любимчиком многих девушек, устроил себе вполне недурную жизнь. Но Мэтью, каким он был в двенадцать лет, умер, исчез навсегда после злополучного случая с Аланом. Их матери познакомились как раз тогда, когда мисс Лит не могла прийти в себя, узнав, что натворил её сын, и всеми силами пыталась помочь Алану и его семье. Родители шатена были людьми понимающими, поэтому увидев, как она сокрушается, и думать забыли о суде, понимая, что этим ничего не добьёшься. Сам Мэтью получил такую взбучку, что хорошо помнил до сих пор, и тогда, за две недели, когда мать отстранила его от школы и одну за другой читала лекции, он стал совершенно другим человеком. Нет, конечно, наглый бойцовский характер, доставшийся от покойного отца никуда не исчез, но Мэтт с тех пор старался защищать слабых, никогда больше никого не травил, стал уравновешеннее, вырос, и, в общем-то, поумнел. Иногда, серыми осенними вечерами, он вспоминал Алана и даже искренне жалел о содеянном, но всё же быстро приходил в себя и не позволял совести накрывать его. «Я изменился, а то, что сейчас с тем парнем – не моё дело» - упорно твердил себе он и возвращался к привычной жизни, забывая о шатене. Он даже и не подозревал, о чем сейчас его мать разговаривает с родителями Алана, которые и находились сейчас на другом конце звонка. План, задуманный шатеном, приводился в действие, и он действительно уговорил родителей искать другую кандидатуру ему в няньки, не намереваясь больше ни дня ломать жизнь сестры. На самом деле, звонок мисс Лит был затеян лишь для того, чтобы она, как мать-одиночка с большим опытом посоветовала что-то, но сейчас, рассказывая собеседникам об отвратительном поведении её сына, она думала уже совсем о другом, и решение, сначала казавшееся ей чистой воды безумием, принимало вид рационального и правильного, так что в следующие минуты было озвучено на всеобщий суд. - Мэтью? – искренне удивились на другом конце трубки Нет, за много лет родители Алана полностью доверяли матери Мэтта, зная, что она мудрая женщина, а её решения чаще всего оказываются самыми правильными, но сейчас её предложение было уж слишком неожиданным. Нетрудно догадаться, что они не доверяли Мэтью так, как доверяли его матери, и оставить его, виновника всех бед, с их сыном казалось выбором, уж точно не окончившимся бы добром. Но мисс Лит была не той, кто так просто сдавал позиции. - Во-первых, - парировала блондинка совершенно спокойным тоном – кто-то из вас мог бы отпроситься с работы на несколько дней, чтобы посмотреть, как они уживутся вместе и проследить, чтобы всё было хорошо. Она продолжила только дождавшись утвердительного мычания отца Алана, и убедившись, что её доводы имеют действие. - Во-вторых, пусть он это и скрывает, Мэтт переживает за вашего сына не меньше меня, и чувствует себя виноватым. Он разгильдяй, но совесть у него есть, так что, думаю, это и ему будет полезно, – немного помолчав, она добавила чуть тише, - дайте ему шанс. После короткого совещания родителей шатена с дочерью, которая сначала на повышенных тонах доказывала, что в жизни не доверит брата этому «болвану пустоголовому, так бы и убила его», вмешался сам Алан, после чего все тут же затихли, понимая, что если рассказать ему, кто именно, быть может, будет приглядывать за ним, дело уже можно будет назвать провальным: все знали, как парень ненавидел Мэтью. - Ладно, - наконец соглашается мать шатена, поглядывая на стоящего в дверном проёме сына. – Давай попробуем… На этом разговор закончился, и уставшая мисс Лит встала с кухонного стула, направляясь к комнате Мэтта, и решив, что полезно будет оставить для него секретом личность того, к кому он наведается в гости. - Мэтью, – она стучит в дверь, говоря тоном, не терпящим возражений – У меня новость, так что будь добр, покажись миру. - Чего? – лохматая голова показывается в приоткрытой двери, а её обладатель вопросительно смотрит на мать. - Завтра сходишь в гости к одним моим знакомым, – она нарочно умалчивает фамилию «знакомых», потому, что Мэтт давно знает о дружеских отношений их с Аланом семей. - Зачем!? – тут же вспылил блондин, хмурясь. – У меня дел по горло! - «Дел по горло»? – мать скрестила руки на груди – Какие у тебя дела на летних каникулах!? Только и делаешь, что играешь в видеоигры! Получив слабый подзатыльник, парень понимает, что, к сожалению, она права, и всё же хватается за этот вопрос, как утопающий за соломинку, попутно потирая затылок: - Зачем вообще? - А зачем – тебе там объяснят, – фыркает она и с видом «я так сказала, и точка» удаляется на кухню – Люди не чужие, ты их знаешь. А парень так и остаётся стоять на пороге комнаты, недоумевая, за какие грехи и по каким нуждам его отправляет непонятно куда и непонятно с какими целями родная мать.