Разговоры о важном

      Я буду рядом. Не плачь, оно не стоит того. Хотя, нет, давай. Сядь рядом со мной, положи голову на мои колени. Знаешь, я падал на них столько раз в своей жизни, что они точно в состоянии стать подушкой для твоей головы. Ты же знаешь — эта дверь всегда открыта для тебя, не стесняйся пользоваться ей. Ну и что, что было, ну и что, что прошло — я всегда рядом с тобой. Нет, я не нашел кого-то еще, нет, я не любил больше. У меня был только ты. Ну и что, что тридцать в этом году — секс не считается. Любил, и буду любить только тебя. Да-да, давай, скажи, что не хочешь бередить мои чувства, соберись и уйди. Ошибешься в корнях всего этого — нельзя раскопать то, что не лежит в земле, нельзя ранить то, до чего ты просто не в силах дотянуться.       Я вижу тебя. Вижу, как вина истаскала тебя, вижу безумие и растерянность, слабость в твоих раскосых коричных глазах. Твоя психогенная аллергия, вечный насморк и красный нос. Отпусти себя хотя бы на этот вечер. Твои губы всегда в какой-то только твоей, лисьей ухмылке, будто говорят: «Хм, что еще я могу сделать ради этого?». Твоя щетина, должен признать, безобразна до неприличия. И во всем этом я вижу только одно. Вина? Нет, ее видишь ты в каждом своем движении. Я вижу раскаяние.       Поднимайся, пойдем. Ванная на втором этаже. Ступай аккуратно, не поскользнись. Да, я поймаю тебя, но не твою душу. Не храбрись, вся твоя циничность осталась на пороге. Я же вижу — тебя переломит любая неудача. Для таких как ты, способных держать марку перед десятками людей, доказывать другим то, во что не веришь сам, очень важно иметь место, время, человека, что поможет снова стать настоящим. Пуская, здесь, пускай, сейчас, пускай, я. Не выворачивайся и не морщи личико, я ни на что не претендую. Просто хочу помочь.       Садись перед зеркалом, не бойся — не порежу. Я всегда любил эти волосы, непослушные, вьющиеся, но такие красивые, блестящие в рассветных лучах. Я всегда любил твою кожу, мягкую, шелковистую, а ты до сих пор не понимаешь смысла этих эпитетов. Твоя родинка под глазом, маленькая, аккуратная — довершение всего, не стыдись этого, не опускай взгляд. Смотри и не щурься, пытаясь разглядеть что-то, чего ты не можешь увидеть. Не лохмы, дай мне их расчесать. Я знаю, тебе нравится. И знаю, что больше никто этого не знает. И он точно.       Не шевелись, сиди спокойно. Чувствую твое рваное дыхание, как ты отстраняешься от моих нечаянных касаний. Если сам ты не заботишься о себе, дай делать это мне. Шутишь, едко, больно. Просишь перерезать горло, коли бритва так близко, язвишь, не понимая, зачем мне это. Не понимаешь, как больно бьешь. Это все неважно — просто взгляни в зеркало, ты посвежел. Только в глазах все та же буря. Тебя будто нет со мной, ты не здесь, далеко. Просишь оставить одного. Просишь, и почему-то я уверен — ты ничего не сделаешь с собой. Ты же умный мальчик, понимаешь, что так делать не стоит. Из кухни слышу шум триммера. Слышу всхлипы сквозь тонкие стены. Тебе стоило только попросить.       Выходишь, держа сбритые волосы в руках. Плачешь, не можешь найти слова. Будто не знаешь, зачем ты сделал это. И я понимаю, знаю, каково это — видеть себя другим. Обнять сейчас — лучшее, что я могу. Они еще отрастут, все еще изменится. Все так же не можешь найти слова. Ищи, они где-то рядом. Совсем, ты только глаза открой. Ухмыляешься сквозь слезы, говоришь, что теперь мы с тобой похожи. Даже не представляешь, насколько. Оба брошены, оба влюблены, пускай и так последовательно.       Заметил, что ты не хочешь отпускать. Держи, плачься, я как раз в жилетке — не успел еще толком переодеться — не работа, а каторга. Пускай и столь желанная. Что я могу тебе сказать? Ты пришел сюда именно за этим. Пускай я и хотел дать не совсем это. Давай тихонько пойдем в ванную, обратно. Ты залезешь в горячую воду, я налью тебе твоего любимого белого вина. Ты раскиснешь в теплой маре, а я соберу твои волосы. Не бойся, не оставлю, если не захочешь этого сам. Да-да, я отвернусь, не беспокойся. Будто я что-то там не видел. Оставайся тут, я только пройдусь до кухни.       Я не успел вернуться, как ты заснул прямо в ванной. Ты всегда спал так, что не разбудишь никаким шумом. А уж сейчас, когда смертельно устал, ты просто вырубился. Достал из воды, укутал махровым халатом и донес до кровати, а ты и сопеть не перестал. Ну, чудик. Стонешь, почти кричишь, зовешь его, укрытый когда-то любимым одеялом. Не знаю, чем тебе приглянулось это лоскутное нечто, но я сохранил его. Потому что знал. Надеялся. Старые наушники укрыли от твоих криков, ноутбук с недописанным докладом — укрыли от взгляда стенания. Все же я должен хорошо учиться, иначе снова не оправдаю ожиданий. Твоих, ее, всех, кто дорог мне. Ведь когда-то ты сам толкал меня, говорил, что я должен иметь образование, заставил отца выдать ссуду в своем банке. Когда-то ты верил, что я могу сделать тебя счастливым.       Хватаешься за бедро, до боли впиваясь ногтями. Задыхаешься, хрипишь: «Ингалятор в машине». Срываюсь с места, ноутбук падает на пол — сейчас не до него. Несколько секунд, и я рядом, прижимаю спасение к сухим губам. Дыши, ты можешь. Спокойно, не торопясь. Ты никому ничего не должен доказывать, не стесняйся быть слабым здесь. Никто не узнает, даже я. Зачем мне видеть тебя таким? Для меня ты всегда другой, каким бы ни был. Просишь объяснить, почему это случилось, почему это началось. Просишь спасти от этого, избавить от того, что превращает в маленького ребенка, до боли боящегося монстра под кроватью.       Лицо в холодном поту. Стакан воды и две таблетки. Не спрашивай — пей. Я хочу, чтобы ты послушал меня, не сбежал, не задохнулся в новом приступе. Лежи, осталось немного, скоро полегчает. Мелипрамин не так опасен, чтобы высчитывать дозы. Знаешь, да. Его прописали мне. Диагноз? Панические приступы с атипичной динамикой. Так было, когда мы только расстались. Я просыпался ночами, в страшной истерике пытался найти тебя в своем доме, как сумасшедший. Боялся, что ты пропал, что стряслось что-то ужасное. Я прошел это, теперь это не больше, чем шрам на уродливой психике. Лежишь на моем бедре, смотришь куда-то вперед. В отблеске экрана телевизора вижу, как стекленеет твой взгляд. Ты спокоен, тебе все равно. Теперь я могу выдохнуть. Это ушло давно, эта паника, казалось, забыта. Но вот она, снова. Трясутся руки, глаза не могут сфокусироваться. К горлу подступает комок, когда ты вне моего поля зрения, будто весь мой организм жаждет тебя. Видеть, слышать, осязать, чувствовать твой вкус. Я помню его, до сих пор, неизменно. Твой пот, разгоряченный палящим солнцем. Странно, противно. Но только со стороны. Я дышал тобой. Почти буквально. «Дыши, пока можешь», — говоришь, только потому, что лекарства туманят разум. Делают все вокруг слабым и незначительным. Я не поведусь на это, ты не хочешь.       Спрашиваешь, почему я нянчусь с тобой? Кажется, я уже все сказал. Я не перестал любить. Да, тяжело, но для меня это стало… опорой, что ли. Я живу, становлюсь лучше, меняюсь, чтобы однажды ты снова поставил меня в ряд возможных вариантов. Уверенно же ты отрекся от этого. Я буду ждать, я буду видеть это так, пускай это и ложь. «Я хотел сделать тебе больно, когда побрился. Хотел, чтобы ты кричал, чтобы ты ударил меня, — отвечаешь, тяжело кашляя, — почему ты не сделал этого?». Я уже ответил тебе. Я никогда не смогу ударить того, кто для меня важнее любого другого. Ударить, схватить, обругать. Все это не для тебя, ты не заслужил этого. Этих синих коленей, этого задавленного, все время возвращающегося рвотного рефлекса. Этого… ты серьезно? Как ты мог согласиться на это? Пояс верности ему?       Любишь. Отчаянно, безотказно. Впрочем, и я ради тебя не стал бы противиться. Мы с тобой плывем в одной реке. Забираешься выше, щекочешь живот своей ежовой головой. Включаешь телевизор. Молчишь, пялишься в экран, но я отчего-то чувствую — хочешь что-то сказать. Смотри, вот тот герой похож на тебя. О, неудачное сравнение. Я же не знал, что он умрет сейчас. Эти слезливые признания на смертном одре, стенания над остывающим телом… как думаешь, мы были бы такими же?       «Чур, я тело. А ты психуй, так выйдет лучше», — даже из-за мелипраминовой стены ты умудряешься кидаться своими шутками. Едкими. Чертовски обаятельными. Лежи спокойно, не вертись, я считаю твои седые волосы. Это сложно, когда их вообще-то еле видишь — все же нуар, полумрак. Они серебрятся в свете настольного светильника, будто нити серебра среди черного шелка. Что, опять непонятные эпитеты?       Слова вертятся под сводом неба, не дают покоя, но ты не хочешь их отпускать, будто это что-то, о чем ты пожалеешь, будто не будет обратного пути. Обычно, слово не воробей, но не здесь. Здесь даже любой звук, изреченный тобой — тот большой неторопливый плюшевый пингвин, которого я когда-то выиграл для тебя в тире. Он не сбежит, поймай его и забери обратно. Забери, обними, раствори в своих объятиях, а я продолжу делать вид, что не видел его. Не бойся меня, я приму, что бы ты ни хотел сказать, или забуду, если почувствую, что так нужно.       «Я хочу его снять. Но там замок, а ты умеешь…», — зажимаю твой рот ладонью. Облегчение, правда? Легко, когда понимают с полуфразы, когда не заставляют договаривать то, что вряд ли получилось бы договорить. Лежи, сейчас вернусь. Небольшая отвертка, шпилька. Не бойся, не пораню, буду осторожен. Легкие движения, щелчок за щелчком. Миниатюрный замочек освобождает свою дужку, заливая все под собой ярко-красной краской. Пломба. Надо было об этом подумать. Ничего, сейчас все отмоем, подожди. Спокойно, уверенно отвечаю на задушенный испуг в твоих глазах. Это все вовсе не так страшно. «Он узнает. Он будет в ярости», — тянешь ты, стеснительно сводя ноги. Кольцо, капсула. Ты свободен, залазь обратно под одеяло.       Ну и что, что он узнает? Ты все еще держишься за него, ты любишь его. Ты — его, но не он тебя. Это не любовь, а использование. Он считает тебя игрушкой, которой можно воспользоваться в любом туалете. Я знаю, это больно, но ведь это правда. Я видел такое, проходил через это. Вспомни, говорил ли он, что любит тебя? Только качаешь головой, стараясь отвернуться. Он целовал тебя, когда ты хотел этого, а не он? Он знает, как ты любишь? Чем увлекаешься? Он читал твои стихи? Да? А что он сказал про них? Молчишь. Пойми, что все это просто жестоко, бесчеловечно по отношению к тебе. «Прекрати! Ты ничего не знаешь о нем! Он хороший, главное — слушаться, и тогда все будет хорошо! — кричишь как маленький ребенок, плачешь, уже и лекарства не держат, –Он в сто раз лучше тебя! Я никогда не любил тебя так, как его!».       Ты снова пытаешься меня ранить. Ты не рассказал мне ничего нового. Все это, вплоть до последнего слова, я знал, понимал уже давно. Так что подойди ко мне сейчас. Не бойся, я же сказал — не обижу. Ты ведь и не заметил, что из носа пошла кровь, правда? Ухмыляюсь, доставая платок из шкафа. Твой, старый. Когда-то ты оставил его здесь, а я сохранил. Память, хоть какая-то. Заткни ноздрю, сядь, немного наклонись вперед. Злишься, что выстрел снова в молоко, и я тебя понимаю. Но я не хочу обижаться на тебя, то пройденный этап.       Возможно, все, что ты говоришь — искренние слова, правда. Но какое мне до нее дело, это не умаляет моей любви к тебе. Именно поэтому я сижу рядом, с кружкой молока с медом в руке. Знаю, любишь, не морщись. Я создаю для тебя дом, пускай ты и покинешь его. Все это будет ждать тебя каждый раз, когда ты будешь приходить. А сейчас — попей и ложись спать. Завтра тебе на работу, мне — на учебу. А я все еще, кажется, пишу доклад. А ведь ты осознал, что кричал, только сейчас. Я вижу это. Тебя будто переполняет презрение к самому себе. А еще у меня мягкие бедра, да? Иначе, почему ты так любишь на них укладываться? Да я шучу, лежи, давай! Мне так спокойнее, так я могу сидеть в наушниках, чувствуя тебя. Не бояться, что снова начнешь задыхаться, а я не узнаю об этом. Нет, не включу. Моя музыка только моя, а ты ее еще и не любил никогда к тому же. У тебя сегодня был очень тяжелый день. Хотя бы, поэтому тебе стоит отдохнуть.       Касаешься губами кожи. Зачем? Ты же не хочешь этого. Тебе это не нужно, а я не требую благодарности за открытую дверь. Ты ничего мне не должен. Хотя, нет, должен. Выспаться. «Он не отпустил меня на похороны матери, — давишь из себя, и я слышу насколько тяжело тебе признать мою правоту, — сказал, что я могу не возвращаться, если поеду туда». Ухмыляешься, будто все это достойно улыбки. Твоя мать — единственный человек, который любил тебя всю жизнь, неужели ты не почтишь ее память? Неужели это стоит того? Я могу отвезти тебя туда. Так ты не будешь винить себя. Дать другому крылья, даже отрывая их от собственной спины.       Тянешься к ремню моих брюк. Нет, это точно плохая идея. Прости, но так не пойдет. Ловлю твою руку своими. Тебе плохо и без измен. Ты еще не отпустил, да и отпускать не хочешь, так к чему эти необдуманные шаги? Смотрю в твои глаза, красные, потухшие. Ты просишь. Просишь доказать, что привлекателен и без прочей атрибутики. Без боли, криков и унижения. Не судьба мне дописать доклад.       Сегодня ничего не будет. Ничего, что заставит пожалеть на утро. Скину одежду, лягу рядом. Прижмусь к тебе, буду чуть ниже — ты так любишь чувствовать себя больше собственного роста. Хотя бы в горизонтальном положении. Ты понял меня без слов, крепко обнял. Нежно гладишь спину, поешь какую-то несвязную песню скорее из несвязанных звуков, чем из слов. И я проваливаюсь в сон куда быстрее, чем мог ожидать.       «Может быть, я и правда дома?»

***

      В нос забивается запах жареного хлеба. Ты закрыл все двери, стараешься не шуметь, да только я знаю скрип каждой досочки в своем доме. Свежесваренный кофе, шипит турка на плите. Я спустился неслышно, все же знаю, куда здесь ступать не стоит, встал у стены, с улыбкой наблюдая за тем, как ты делаешь то, что так любишь. За тем, с какой радостью делаешь первый глоток из своей кружки. Как открываешь глаза, до сего прикрытые в столь обыденном наслаждении. Ну чего ты оторопел? Доброе утро. Вижу, и у тебя тоже. Садись, будем завтракать.       «У меня была ночь, чтобы подумать. Мне нужно время, чтобы осознать, что он творил со мной. Время, чтобы отпустить. Могу я провести его с тобой?» — спрашиваешь несмело, будто не знаешь моего ответа. Смеюсь, как не смеялся давно, до слез, а ты все так же сидишь, недоумевая, что вообще происходит. Конечно, да! Да, да и еще раз да! Пускай, ты еще не понял, что будет дальше. Пускай, это буду не я, но ты будешь со мной. Каждый день, каждый час. По крайней мере, теперь я могу не беспокоиться о потерях. Не просыпаться в холодном поту. Отпустить это безумие. Я самый счастливый человек из всех, кто когда-либо жил на этом свете!       Смущаешься, краснеешь, опускаешь взгляд. Эй, ты ничего мне не должен за это, я не обязываю тебя ни к чему. Просто позволь мне быть рядом, показать, как сильно я люблю тебя. Возможно, когда-нибудь я стану для тебя таким же, как он. Любимым, без вздоха и памяти, но я прошу об этом судьбу, а не тебя, как бы пафосно это не звучало. Ешь свой тост, мне очень нравится смотреть на то, как ты становишься счастливым.