Разговоры о важном

13 мая, 22:41

      Устал. Устал курить, когда отпускает, устал пить и поджигать собственные вены, когда сжимает. Это давно уже не жизнь, даже не существование. Анабиоз. Защита, спасение. Полотно с шипами, вывернутыми внутрь. Слово звучит спокойно, легко, в нем угадывается имя, такое красивое, чем-то похожее на твое. Я знаю, мне кажется, но так проще, так я способен радоваться еще хотя бы чему-то. Когда я думаю об этом, мне становится немного легче, спокойнее. Красивое слово со страшным смыслом. Лоботомия звучит так же красиво, но не менее страшна. Понимаешь, да? Вены снова горят.       Я сам окружил себя пузырем из жестокости, грубости и ханжества, буквально удушил. Ты говоришь, что помнишь, когда все было по-другому, все было не так, говоришь, что я был живым, настоящим. Говоришь, бьешь по груди своей холеной памяти, но не можешь назвать даже месяца, который все изменил. Лжец, такой же как и все. С одним лишь свойством — ты вклеен в мое сердце. Вклеен, приплавлен намертво фосфорной кислотой. Возможно, именно ей полно мое нутро: липкой шипящей мерзостно-желтой жижей, обжигающей и меня самого, застревающей в горле с каждым плевком. До рвоты мерзко шипит кожа, хочется разорвать гортань на лоскуты, просто чтобы перестать чувствовать это. Вина. Тупая, давящая боль, не дающая вдохнуть полной грудью. Я сам виноват в каждом ноже в своей спине, в каждом камне, что ломал мои кости. Достаточно древние метафоры, которые, впрочем, не искажают сути.       Ты говоришь — не про тебя, пытаешься быть ближе, но ведь чувствуешь — воздух вокруг меня прокислен насквозь, пахнет жженым фосфором. Светило филологии, да не в том месте. Солнце, от света которого остаются ожоги, но нет тепла. От касаний пузырится и плавится кожа. Не токсичный. Ядовитый, смертельно опасный. Подойди ближе, еще ближе, недозволительно близко. Страдаешь, улыбаясь. Проклятый мазохист.       Если я скажу тебе все, что думаю о тебе сейчас, ты уйдешь, как и ушли все. Говоришь, что это неважно, пока ты можешь оставаться рядом, пока есть силы улыбаться сжигающему свету. Скажи, признай, что все былое навсегда осталось в прошлом. Поверь, это слишком давно укоренилось во мне, оно сжигает каждого, кто осмелится подойти. «Плевать», — говоришь, как и те, из-за плеча, считавшие себя столь же сильными. Доброта отнюдь не синоним силы. Обгоревшие уроды сдались, признали свое поражение, ушли, почти уничтоженные. Но в тебе одно лишь отличие. Снова, оной лишь чертой ты выступаешь из их безликой фаланги — ты заполняешь мой разум, даешь забыть каждого, кто вряд ли вообще был достоин. Ты закрыл их своей тенью, скрыл, спрятал от взгляда, терзающего меня самого. Я уничтожил их, искоренил в них веру в людей, и мысль об этом изничтожает меня самого. Но ты… ты разрешаешь мне оставить это вне моего разума, быть ближе к солнцу, греть, сжигая.       Я хочу смотреть на тебя. Мне не нравится твой голос, ни слова, ни звука, но я люблю до ужаса смотреть, как ты молчишь. Как вглядываешься в ничтожные мелочи, как восхищение ими мелькает в твоих глазах, едких, ярко-зеленых. Как хочешь что-то сказать, но понимаешь, что это никому не нужно, и потому обиженно, устыженно отворачиваешься, чтобы я снова захотел увидеть твои глаза и смято сказать, что нет ничего плохого в том, что ты хотел о чем-то рассказать. Расскажи, но молча, не открывая рта. Я не слушаю твои голосовые, мне так легче понимать, что именно ты несешь своей речью. Эмоции я пойму, придумаю сам. В этом я не ошибусь, ты слишком долго горишь в моем холодном огне, чтобы я не замечал, какие слова заставят мое пламя гореть другим цветом.       Тебя раздражает молчание. Ты заполняешь его собой, говоришь о чем-то далеком, отвлеченном, будто оно здесь, в твоих хрупких руках. Смысл жизни в сигаретном дыме, от которого до сих пор сжимается твое горло, предназначение человека в узорах на пальцах исчерченных царапинами, ожогами. Да, дикие утки ужасно красивы, грациозны и милы, но я видел их только на картинках. В воображении, которое ты даришь мне. Да, Коэльо незамысловат и слишком прост, но я никогда не читал его, да и не хочу. Твои вопросы, что листья на деревьях: вижу их каждый день, все они разные, по-разному трепещут на ветру, по-разному шумят, прибитые дождем, но я не думаю о них. Так легче жить, гораздо меньше забот и страданий.       Иногда становится слишком плохо, иногда больно и трудно, но я справляюсь, по крайней мере, пытаюсь. Да, да, мне нужен психиатр, но я обойдусь, переживу. Даже если и нет, позже поклею новые обои, ототру вино, соберу осколки — в общем, все, что раскурочит стены моего дома. Знаю, что ты думаешь. Псих, который уже разучился даже выражать эмоции правильно. Ударь в грудь своей памяти еще раз, назови любую дату. Ошибись, оставь и забудь. Но ты пытался, и это главное. Тогда я буду знать, что тебе все-таки не все равно. Кто-то кроме меня чувствует эту же боль. Кажется, давно уже пора отпустить, наверное, это какая-то глупость, блажь, наваждение. До сих пор я чувствую себя героем подростковой драмы, которого сломала какая-то мелочь, глупость, принятая всерьез.       Все в моей жизни летит к чертям. А я все еще там, я все еще существую десятого марта, во дворе своего дома. Тогда я спокойно шел в поисках отдыха и безопасности, я думал, что могу достичь великих высот, я был… настоящим? Я был… живым? И уже стоя у двери подъезда, я заметил кучку подростков, что с озорством играли обычно под моими окнами. Крик маленького животного, оставшегося без матери. Он был маленький, еще совсем слепой, на ощупь, пронюхивая путь, он полз по холодному снегу, он искал спасения, тепла. Но натыкался на огонь зажигалки в руках детей. Визжал, кричал, виляя обожженным носиком, но не мог сделать ничего. Раз, два, три…       Понимаешь, я не мог даже двинуться с места. Я хотел спасти, помочь, укрыть бедного малыша от этих ублюдков, но меня как сковало. Силы покинули окончательно, подкосились колени, когда в руке одного из ублюдков сверкнул канцелярский нож. Котенок взревел, кричал, уже не переставая, а дети, дружно выкрикивая «Фу!», бросались друг в друга его лапкой. Маленькой, с белыми неокрепшими коготочками, еще сочащейся кровью. Они все были так веселы, с таким озорством откидывались друг от друга, что я не услышал, как котенок упал из небольшой ямы, слепленной из острого снега. Визжа, на трех лапах, он почти бежал, но его сил не хватило. Ребенок с ножом в руке сжал его в руке со всей силы, и у того не осталось сил даже, чтобы кричать. Он хрипел, из последних сил, превозмогая свою боль, пытался хоть что-то сделать. И тогда этот урод вспорол его покрытый нежной шерсткой живот. Он бросил его умирать, истекать кровью в ту снежную яму. «Не убегай из своего дома, Кузя!», — сказал он, и отправился к другим детям, будто ни в чем ни бывало. Он ушел, а котенок издал свой последний писк.       И только тогда я понял, что плачу. Непрекращающимися потоками, стоя на коленях в своем собственном дворе. Это зрелище сломало меня. И самое-то страшное ведь ни в этой жестокости. А в моем болезненном страхе оказаться на месте этого маленького беспомощного создания, казненного просто за желание жить. Я стал бояться предательства, я не подпускал к себе никого, ведь каждый из них мог оказаться таким же маньяком с ножом за спиной, ведь каждый из них мог превратить меня в того маленького котенка. «Все мы преданы…» — начнешь ты. Не надо, заткнись. Я не предан никому, не предан никем. Но предательство сломает меня. Если кто-то остается рядом, принимает сжигающий огонь, с раскинутыми руками, он увидит меня настоящего. Ты увидел. Подойди ближе. Хочешь?       Посмейся, встань спиной к спине, я не оттолкну. Ты слишком прост, чтобы предать, я разбираюсь в людях. Много чести, это минутный вывод. Знаю, в последнее время ты стал моей жилеткой, только тебе я, пожалуй, могу сказать все, чем тяжелеют разум и сердце. Тяжесть отравляет, оседает сухим остатком. И сейчас ее стало слишком много. И потому ее даже не смыть. Не отпустить. Сердце в пятках, но лишь потому, что носками я уже чувствую высоту. Двадцать этажей, примерно шестьдесят метров. Никого другого я не пущу и на вытянутую руку. Я один, открыта дверь. Ты приедешь? Ты поможешь мне?

Роман был в сети в 22:36