Ты должен быть моим врагом

29 июня 1941 года, город Слуцк, СССР Солнце нещадно припекало, ослепительно отражаясь от белых стен домов и заставляя людей прятаться в тени, скидывать по возможности верхнюю одежду и скрывать голову от его палящих лучей. Пыль от постоянно проезжающих мимо автомобилей и дым от продолжающихся, но уже постепенно затухающих пожаров забивались в легкие, не давая свободно дышать. Анна то и дело приостанавливала мытье окон, чтобы поправить съезжающую набок косынку и отирала пот со лба тыльной стороной ладони, наблюдая за снующими по двору гитлеровцами. Штаб дивизии немецких войск расположился в просторном правительственном здании на противоположной стороне улицы, поэтому народа вокруг сновало много. Сама Анна находилась во дворе небольшого двухэтажного дома, до войны бывшим музеем. Теперь же все экспонаты, более-менее представляющие ценность, были вывезены, а весь остальной «хлам» был выброшен на помойку. Немцам не нужна советская история. Анна не бывала в этом музее до войны, как-то не пришлось, но вот теперь её вместе с мамой привезли вчера сюда из их дома, чтобы они следили тут за порядком и прислуживали начальнику штаба дивизии вермахта полковнику Вильгельму Шнайдеру, расквартированному здесь. Разумеется, никто их не спрашивал, хотят они быть прислугами или нет, полковник просто подъехал на машине к Анне с мамой, наблюдающим за колонной немцев, и на ломаном русском велел ехать с ним. Спорить они не осмелились. Немец этот девушке решительно не понравился, хоть и видели они его с тех пор только пару раз, и то мельком, все время он проводил в штабе, даже ночевать вчера не пришел. Вероятно, это было связано с тем, что их дивизия буквально вчера только заняла город, и теперь активно воевала где то на востоке за рекой Случью. Канонада не стихала всю ночь и только сейчас, после полудня, грохот отступал дальше, на восток, заставляя сердце сжиматься от горечи. Слишком быстро все происходило. Буквально неделю назад – 22 июня пришло известие о вероломном нападении нацистской Германии на Советский Союз, известие, перечеркнувшее всю их жизнь на «до» и «после». Отец в тот же день записался добровольцем и ушел на фронт, поцеловав на прощание Анну с матерью и пообещав скоро вернуться. Но уже через пару дней они начали слышать надвигающийся грохот с запада, а город бомбили каждый день с начала войны. Вскоре сплошной рекой по улицам города потекли беженцы и отступающие части Красной Армии, а 26-го числа в город ворвались первые немецкие танки. Анна, домыв окна, выплеснула грязную воду под ближайший кустарник и зашла в дом. После солнцепека прохлада дома показалась блаженством. Мама готовила на кухне, и Анна подойдя к ней, жадно припала к ковшу с холодной колодезной водой. – Думаешь, сегодня он придет ночевать? – спросила она, вытирая рот снятой косынкой. Мама ответила не сразу. Она вообще мало говорила с тех пор, как проводила папу на фронт. Только вздыхала и плакала украдкой, когда думала, что дочь ее не видит. – Не знаю, – наконец произнесла она, продолжая рубить зелень. – Лучше бы не пришел. – Ты за папу переживаешь? – сочувственно дотронулась Анна до ее руки. – С ним все будет хорошо, вот увидишь. Он же обещал вернуться, значит, вернется, просто сейчас пока это невозможно, ты же знаешь. Но скоро наши войска разгромят их, иначе и быть не может, мам… Женщина посмотрела на свою дочь и грустно улыбнулась. – Конечно, вернется. Может и хорошо, что нас сюда привели, может, так ты будешь в большей безопасности… – Мам, ну ты чего за меня-то волнуешься, я же молодая еще, работы не боюсь. – Вот именно – молодая, красивая… – Ну, мам… Взрослая женщина крепко обняла свою семнадцатилетнюю дочку и погладила ее по густым темным, собранным в толстую косу, волосам. – Ладно, я пойду наверх, разберу, наконец, наши вещи, – девушка аккуратно отстранилась и, улыбнувшись, отправилась на второй этаж. Работы оказалось много. Когда она, наконец, привела их комнату в порядок и разложила все вещи, внизу хлопнула входная дверь, и мужской голос произнес несколько фраз. Сорвавшись с места, Анна помчалась вниз, не желая оставлять маму наедине с немцем. Шнайдер уже сидел в столовой за столом с газетой в руках, а мама подносила ему ужин. Остановившись в дверях, Анна не знала, что делать, но тут он заметил ее и жестом подозвал к себе. – Завтра приехать герр оберфюрер Геккель. Он останавливаться здесь. Ты будешь обслуживать нас. – Он окинул ее изучающим взглядом темных глаз. – Ты надеть другое платье. Шнайдер спокойно вернулся к ужину, а внутри у Анны закипала злоба. Мать предостерегающе посмотрела на нее, веля промолчать, и она резко развернувшись, бросилась на кухню. За ней тут же подоспела мама. – Как он смеет! – Тише! – Осмотрел меня словно товар! – Держи себя в руках. – Платье ему мое не нравится! – Мы не в том положении, чтобы возникать. – Да кто он вообще такой! – Успокойся. – Одним словом – фашист! – Тихо! – шикнула мама, испуганно оборачиваясь. – Если он услышит, нам конец. Анна, фыркнув, скрестила руки на груди и оперлась спиной о стену. Теперь им долго придется терпеть такое унижение от этих захватчиков и прислуживать им. Больше всего на свете Анна боялась за маму, за которую теперь чувствовала свою ответственность, и именно это удержало ее от возмущения перед немцем. Мысли снова вернулись к отцу. Как он там? Где он? Жив ли? Воюет? – Ты постелила ему? – поинтересовалась мама, возвращая ее на землю. – Нет. – Иди, постели, не нужно навлекать его гнев. – Хорошо, – вздохнула Анна, успокаиваясь и примиряясь с происходящим, и отправилась наверх. В спальне немца было душно, солнце за день сильно нагрело воздух даже через закрытые занавески. Девушка первым делом открыла настежь окна, чтобы впустить прохладной вечерней свежести. Во дворе было пусто, не считая часовых, патрулировавших двор по периметру. Невольно Анна подумала, что даже сбежать при желании будет проблематично. Она достала из аккуратной стопки в шкафу простыню, одеяло и подушку, затем постелила на широкой двуспальной кровати. Его вещи они не трогали, и большой дорожный чемодан так и стоял у прикроватной тумбочки. Решив, что окна он и сам может закрыть, если захочет, девушка пошла вниз. У подножия лестницы она встретилась с Шнайдером, который остановил ее, вытянув правую руку. – Принеси мне воды, – сказал он, смотря на нее как-то насмешливо. Не говоря ни слова, Анна прошла на кухню, где мама уже мыла посуду, набрала воды в стакан и пошла обратно к нему в спальню. Он уже закрыл окна, снял китель и повесил его на вешалку. Анна прошла в комнату, поставила стакан на тумбочку и хотела так же тихо уйти, но тут ее схватили за руку. Обернувшись, она наткнулась на его насмешливый взгляд. – Пустите, – она попыталась вырвать руку. – Не спеши. Он провел ладонью по ее щеке, спустился к шее и дальше к ключице. Анна дернулась снова, но его хватка была железной. Без всяких усилий он бросил ее на кровать и сел сверху, запрокидывая ее руки за голову и удерживая их в таком положении, другой рукой он резко потянул платье, от чего ткань легко разошлась, открывая молодое тело. Анна задохнулась от ужаса и забилась, как пойманная рыба, слезы сами собой потекли по ее щекам. Он тут же одной рукой закрыл ей рот, чтобы она не закричала. Она выла и рыдала все время, пока он ее насиловал, нисколько не заботясь о ее ощущениях. Было нестерпимо больно и страшно, когда он впервые толкнулся в нее, разрывая девственную плеву. Он говорил какие-то слова на немецком, больно хватал за груди и бедра так, что там обязательно останутся синяки. В конце-концов, Анна перестала вырываться и просто лежала, закрыв глаза и глотая слезы, молясь, чтобы это скорее закончилось. Еще несколько резких толчков и он запульсировал внутри нее. Шнайдер поднялся, а Анна продолжала лежать, зажмурив глаза. Отчаяние, охватившее ее, переплеталось с отвращением к чужим мерзким прикосновениям и желанием забыться, умереть. На некоторое время она, кажется, выпала из реальности. Из беспамятства ее вырвал ставший теперь ненавистным голос: – Geh raus! Не желая уточнять, что это значит, но понимая по интонации посыл, Анна встала, пытаясь прикрыться остатками одежды, и на шатающихся ногах вышла из комнаты. Добралась до своей спальни, хватаясь за стены одной рукой, с облегчением заметила, что мама все еще внизу и ни о чем не подозревает. Спрятала порванное платье поглубже в шкаф и быстро напялив пижаму, легла в кровать, укрывшись одеялом с головой. Грудь душили спазмы, а слезы все текли, не прекращаясь. Долго она лежала, отвернувшись к стене, утопая в жалости к себе. Слышала, как тихонько вошла мама и, раздевшись, легла спать. Анна не могла представить, что будет, если она узнает о случившемся. Меньше всего на свете хотелось причинять ей еще больше горечи. Хотя Анне казалось, что сегодня она спать не сможет, через несколько минут она сама не заметила, как провалилась в глубокий, полный пугающих образов, сон.