Ты должен быть моим врагом

Странное чувство – ненависть. Она крепко заседает в голове, пуская глубоко корни, опутывая своими ядовитыми щупальцами все мысли, проникая во все потаенное и вытаскивая наружу самые низменные человеческие черты, не оставляя места для чего-то светлого, вытесняя радость и заставляя вновь и вновь прокручивать в голове только одно. Анна и не представляла, что может чувствовать такую всепоглощающую ненависть к живому человеку. До войны, конечно, были враги народа, о которых писали в газетах, кулаки, подрывающие строящийся социализм, наживающиеся на простых рабочих, и Анна, читая о них, искренне считала, что ненавидит их. Но все те чувства и рядом не стояли с тем, что она ощущала сейчас по отношению к Шнайдеру. Работая, весь день она то и дело представляла, как на штаб немецкой дивизии падает бомба, и все немцы вместе с полковником оказываются погребенными заживо под толщами камня или как в город врываются советские солдаты и расстреливают его в упор. С упоением, она до мельчайших деталей видела перед глазами, как расширяются у него от страха глаза, как беспомощно он вскидывает руки, скошенный автоматной очередью и падает, хватаясь за окровавленную грудь. Мама ничего не спрашивала, заметив, что дочь не в духе сегодня. Чем ближе приближался вечер, тем сильнее ощущала Анна нарастающий страх вкупе с практически отчаянной надеждой, что все-таки что-то произошло сегодня и Шнайдер не придет. И чем выше двигалась стрелка часов, тем сильнее она верила в придуманную ей самой сказку в счастливое избавление от угнетателя. Но вот пробило 9 вечера, и дверь с тихим скрипом открылась, впуская внутрь Шнайдера и его гостя. Разочарование было настолько большим, что Анне хотелось завыть. Полковник кивком головы указал Анне на кухню, напоминая о ее роли в сегодняшнем вечере. Она успела рассмотреть гостя – высокий статный блондин, по виду – истинный ариец, как их представляла себе Анна, на его кителе тускло поблескивал железный крест, а на петлицах были изображены два дубовых листа. Немцы ушли в гостиную, и Анна быстро прошла на кухню, не совсем понимая, что будет делать, но мама тут же всучила ей в руки большой поднос с двумя тарелками супа, нарезанным хлебом и бутылкой самогона со стаканами. Она молча отправилась с ним в гостиную, где за столом уже сидели немцы, что-то обсуждая на своем языке. Зайдя в комнату, она тут же поймала их взгляды, которые провожали глазами каждое ее действие. Анна аккуратно поставила поднос на край стола и начала сервировать стол, ощущая неловкость. Шнайдер что-то негромко сказал и лающе засмеялся, смотря на девушку. От этого взгляда Анна вздрогнула, сразу вспомнив его мерзкие руки, блуждающие по ее телу, и резко посмотрела на второго немца, но к своему удивлению, не увидела в его лице ухмылки или насмешки. У того были серые, почти стальные глаза, которые, казалось, не выражали ничего, он просто смотрел на Анну, и было непонятно, о чем он думает в этот момент. Поставив, наконец, все приборы, девушка поспешила уйти поскорее и только на кухне облегченно вздохнула. – Нарежь это, – мама подала ей в руки апельсин. Анна взяла в руки маленький нож и начала резать оранжевый фрукт тоненькими кольцами. Липкий сок вытекал ей на пальцы, и она почувствовала, как обильно во рту выделяется слюна. С удовольствием она облизала пальцы, наслаждаясь слегка кислым вкусом ароматного фрукта. Аккуратно расположив по кругу на блюдце оранжевые кружочки, Анна отложила тарелку и начала вытирать ножик. Маленький и аккуратный, он все же был очень острым, и девушка невольно остановилась, уставившись на лезвие. Она бросила взгляд в сторону матери, та увлеченно что-то помешивала в кастрюле. Недолго думая, девушка тихонько вышла и бросилась по лестнице наверх. Слегка запыхавшись, зашла в их с мамой комнату и положила нож под свою подушку. Сердце отчаянно забилось, и она вдруг подумала, что сделает все, что угодно, чтобы вчерашнее не повторилось. Лучше уж умереть, чем жить так, ублажая ненавистных фашистов. Когда она снова вернулась на кухню, заметила, что от обуревавших эмоций у нее дрожат руки. Пытаясь успокоиться, она глубоко вдохнула и выдохнула. Пришло время убрать со стола тарелки и вынести чай. Немцы активно распивали самогон, глаза Шнайдера уже подернулись дымкой, он замутненными глазами посмотрел на Анну и снова начал что-то говорить на немецком. Второй негромко ему что-то сказал, отчего Шнайдер зло ему возразил, указывая пальцем на девушку. Ее взгляд снова столкнулся с серыми глазами, на этот раз ей показалось в них недовольство, смешанное с раздражением. Пока Анна убирала со стола, разговор переходил на более громкие тона. Вернее, Шнайдер, видимо, пытался что-то доказать своему собеседнику, активно при этом жестикулируя, в то время, как второй помалкивал, время от времени отпуская пару фраз, пьяным он при этом не выглядел. Так продолжалось еще час, девушка старалась выходить к ним как можно реже, каждый раз боясь, что пьяные немцы что-нибудь с ней сделают. Мама, помня приказ, в гостиной не появлялась, но и Анну одну не оставляла, говоря ей, что надо делать. Наконец, на столе остался только самогон и большего им явно не требовалось. Анна устало прислонилась к стене, облегченно выдохнув. – Иди спать, дочка, я тут сама домою, – мама смотрела на нее с сочувствием. – Да мне не сложно, мам, я сама, а ты иди. Анна попыталась перехватить посуду, но мама твердо отставила ее руку и настойчиво потребовала: – Иди, выспись хоть немного, на тебе сегодня лица нет. Девушка не стала больше возражать и устало поплелась наверх. Из гостиной еще слышались разговоры на лающем немецком, но уже тише, и говорил, кажется, в основном, гость с двумя дубовыми листьями на петлицах. Остановившись в комнате перед своей кроватью, Анна некоторое время помедлила, затем все же легла, не снимая платья. На всякий случай. Пальцы нащупали под подушкой деревянную рукоять и крепко сжали.