Ты должен быть моим врагом

Прошло уже несколько дней с прошлого инцидента, и жизнь, казалось, потихоньку входила в колею. Усилиями немцев город постепенно расчищался от завалов, улицы были теперь всегда людны. На главном тракте, проходившем через весь город на восток, практически не прекращался поток техники и солдат. Была создана городская комендатура, установлен комендантский час, после наступления которого на улицах нельзя было появляться. Всех, кого ловил патруль, увозили и больше их, кажется, никто и никогда не видел. В доме, в котором поселился Геккель, тоже наступило своеобразное затишье. О том, что происходило со Шнайдером и в каком он состоянии, Анна не знала и опасалась, что однажды он заявится сюда мстить. А оберфюрер, как и обещал, не трогал девушку и ее маму, позволяя им самим решать, что и как делать. Он появлялся домой только под вечер, ужинал и залипал в свои бумаги до поздней ночи, лишь иногда отвлекаясь на книги. Несколько раз Анна замечала, что он беседует с ее мамой, вежливо называя ее на Вы, а однажды увидела, как мама принесла ему поздним вечером пирожки с компотом прямо на стол в его кабинет, дверь куда была почти всегда открыта, когда он был дома. Мать застала девушку на кухне, со злостью вгрызающуюся в горячий пирожок. – Он ведь не просил тебя об этом, не так ли? – спросила Анна, не глядя на маму. Женщина остановилась в дверях, не решаясь ответить. Молчание затягивалось. Сковорода на плите зашипела, брызгая раскаленным маслом. – Ты сама испекла ему пирожки, верно? – девушка прямо посмотрела на маму. – Ему, немцу, который пришел в наш город, в нашу страну и устанавливает свои порядки! А ты носишь ему пирожки! Анна со злостью отбросила выпечку на стол. – Папа на фронте воюет с такими, как он! А ты! – Слов не хватило, чтобы выразить все негодование. – Может и твоему папе кто-нибудь так поможет, – тихо произнесла женщина, проходя к плите и переворачивая пирожки с зарумянившего бока. – Он же молоденький совсем, уставший все время. Видно, сколько на нем ответственности. Да и помог же он тебе, ты что, уже забыла? – Помог?! И что, мне теперь на колени перед ним встать? Поблагодарить его, благодетеля такого, за то, что не сдал меня, что не пристрелил на месте?! – Она вскочила, и мать зашикала на нее, чтобы не повышала голоса. – Ты понимаешь, что он нам враг? – Чуть тише продолжила девушка. – Что мы должны бороться с ними, а не прислуживать, сделать хоть что-нибудь полезное для будущей победы. Что мы скажем нашим, когда они вернутся? – Ну что ты сделаешь, доченька, ну не глупи. Ты же еще маленькая… – Я не маленькая! – взвилась Анна. – Я, между прочим, комсомолка! И сидеть сложа руки не собираюсь! Она отшвырнула полотенце, об которую вытерла жирные после выпечки руки, и бросилась в комнату. Несмотря на громкие заявления, придумать, что же именно она хочет сделать, сразу не получалось. Да и какую пользу она может принести вдали от фронта. Вот бы сейчас поговорить с кем-нибудь из взрослых. Не с мамой, мама не понимает. Нужен кто-то, кто подскажет, что делать. Она вздохнула, вспомнив своих учителей, которые первыми ушли на фронт. Есть еще, конечно, классная руководительница, Людмила Сергеевна, коммунистка и активистка партии, только вот живет она на другом конце города и добраться до нее будет проблематично. Решив непременно подумать об этом позже, Анна наконец успокоилась и погрузилась в сон.

***

Следующий день ничем вроде бы не отличался от предыдущих, разве что Анне нужно было сходить на рынок и купить немного продуктов. Взяв немного марок, которые оставил им заботливый до своего желудка Геккель, она отправилась на площадь, где и устраивался импровизированный рынок. Стоял ясный солнечный денек. На улицах и во дворах, мимо которых проходила Анна, вовсю резвились дети, словно и не было никакой войны, словно не грохотало тут все буквально неделю назад. Почему-то это действовало раздражающе. Дойдя до площади, Анна первым делом заметила небольшую кучку людей у центрального помоста. Подняв глаза выше, она увидела двух раскачивающихся мужчин на этой импровизированной сцене, переделанной немцами под виселицу. На негнущихся ногах Анна подошла чуть ближе, вглядываясь в лица умерших, пытаясь узнать кто они и за что с ними так поступили. И она узнала одного. Это был секретарь горкома и член партии, который приезжал к ним в школу когда-то казалось уже очень давно. «Николай Степанович» – вдруг всплыло имя в мозгу. Тогда он показался Анне очень добрым и порядочным человеком. Он вежливо и учтиво общался с учениками и отвечал на все их вопросы. Убеждал их, что они живут в прекрасное время и что самое главное в каждом комсомольце – это единая воля и желание научиться жить и работать по-ленински. Анна отвернулась, не желая более лицезреть это. В перекореженном лице хоть и угадывались черты виденного ей когда-то советского активиста, но принять тот факт, что тот улыбающийся и говорящий с неподдельным огоньком в глазах мужчина и этот болтающийся от слабого ветра труп в рваных штанах и с табличкой на шее с надписью на двух языках «Они стреляли в германских солдат», это один и тот же человек. Желая побыстрее покончить с делами и убраться отсюда, Анна подошла к прилавкам. Краем уха она услышала, что жители обсуждают произошедшее вчера ночью задержание этих людей. Кажется, подробностей никто не знал, но это не мешало бабкам строить свои теории и пересказывать услышанное от третьих лиц, дополняя их все новыми и новыми подробностями. Купив необходимых продуктов и не вступая ни с кем в диалоги, девушка засобиралась домой. Несмотря на то, что она ходила по своему родному городу, сейчас ей было жутко неуютно и хотелось быстрее вернуться в особняк, где немецкие солдаты ходят только во дворе. Геккель не любил много народу в доме. А здесь на площади вооруженные патрули ходили везде и казалось смотрели прямо на нее. Даже зная, что она не совершила ничего предосудительного, Анна все равно чувствовала себя не в своей тарелке. На выходе с площади у доски объявлений собралась толпа, и девушка с интересом подошла посмотреть, что там пишут. За спинами людей сначала она увидела только запись почти недельной давности о взятии немцами Минска. Наконец, Анна увидела и то, что привлекло внимание всех. Объявление было свежим, и оно требовало всех женщин и мужчин в возрасте от 17 до 50 лет явиться в биржу труда по такому-то адресу и отметиться. Куда больше информации, как обычно и бывает, можно было получить, лишь вслушавшись в разговоры столпившихся людей. Одна женщина шептала подруге на ухо, да так, что услышать можно было, стоя в 10 шагах и особо не напрягаясь, что списки составлять будут для того, чтобы определить всем работы, и что за это будут платить немецкими марками. С другой стороны, совсем рядом с Анной, старушка в годах утверждала, что желающим будут предлагать уехать на заработки в Германию. Слышала она это от своего сына, который там и работает. Один старик мрачно заключил, что за неявку ждёт расстрел, а значит ничего хорошего от этих списков ждать не стоит. Что гораздо лучше, если немцы не будут знать о его существовании как можно дольше. Анна отправилась домой с тяжёлым сердцем. Из головы не выходил мертвый Николай Степанович. В голове рисовались различные сценарии произошедшего. Как немцам удалось схватить их, взять живыми. Как они отстреливались, и наверняка, убили несколько врагов и боролись до тех пор, пока у них не закончились патроны, а потом пошли врукопашную. От этих животрепещущих картин отвлекало прочитанное объявление и услышанные от старика слова, поэтому Анна решила не сообщать пока матери о необходимости явиться на биржу труда, а поговорить сначала с Геккелем. Уверенности, что он ответит, не было, но попробовать стоило. И почему-то именно это решение приподняло настроение. Анна улыбнулась своим мыслям. Она сама не замечала, как её угнетала эта молчаливая неприязнь со стороны эсэсовца, когда он каждый вечер приходил домой, смотрел на Анну своим стальным взглядом, но ничего не говорил и уходил в свой кабинет, день за днем. Девушка упорно делала вид, что ей плевать на него и его присутствие, будто она вовсе не замечала, что он пришёл, хотя её так и подмывало крикнуть ему вслед что-нибудь в духе: "Я вас ненавижу!" Но это было бы очень глупо и по-детски. Придя домой, Анна разложила продукты и принялась помогать маме с ужином. День сегодня проходил на удивление медленно. Уже, казалось бы, все дела были переделаны, и девушка даже решила почитать немного, но мысли неумолимо скользили то к предстоящему разговору, то к увиденному на площади. В конце концов, начало казаться, что одно с другим неразрывно связано, и что Геккель обязательно должен знать, что же произошло с Николаем Степановичем и неизвестным парнем. Вполне возможно, что именно он и стоит за этой показательной казнью. Анна нахмурилась. Уже пролетела на запад тройка самолётов, которые возвращались каждый день в одно и то же время во время ужина, а немца все не было. Вздохнув, девушка углубилась в чтение, как через минуту хлопнула входная дверь. Вскочив с дивана, Анна бросилась в прихожую. У порога стоял Геккель, уже снявший фуражку и сейчас расстегивающий китель. Он выглядел усталым, под глазами залегли темные круги, и лоб прорезала небольшая морщинка, словно что-то плохое все время не давало ему покоя. На выскочившую девушку он отреагировал, удивленно приподняв одну бровь. Анна демонстративно фыркнула и отвернувшись, взбежала по лестнице на второй этаж. Мелькнула мысль, чем же он так озабочен. Если оберфюрера что-то гложет, значит ли это, что на фронте у них дела идут не ахти, и можно надеяться, что наши берут верх? Насилу дождавшись, пока он отужинает и, как обычно, отправится в свой кабинет, Анна спустилась вниз. Мать как раз мыла посуду. Убедившись, что она не увидит и не помешает, Анна вошла в гостиную. Отсюда был хорошо виден кабинет Геккеля через настежь открытую дверь. Сам немец сидел за столом, разглядывая что-то на столе. Одной рукой он взъерошил свои волосы, отчего они встопорщились, да так и оставил руку, зарывшуюся в светлые пряди. Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута, и оттого он сейчас выглядел не как суровый офицер, а как городской модник. Образ портило только выражение его лица, угрюмое и утомленное. Выдохнув про себя, Анна решительно преодолела несколько метров до двери, не позволяя себе задуматься, и встала у дверного косяка, думая стоит ли постучать или лучше покашлять. Но тут оберфюрер поднял взгляд, коротким движением прочесав волосы с макушки на затылок и убрав руку с головы. – Что-то случилось, Анна? Мягкий голос, тем не менее пропитанный усталостью, и обращение по имени сбило с толку. – Да. То есть, нет… Эм, в общем, я сегодня ходила на рынок и увидела там объявление, – говоря это, она уже сомневалась, что правильно поступает. Вполне возможно, что эсэсовцу такого ранга не интересны такие мелочи, и он о них даже не знает. Но раз начала, необходимо было закончить мысль. – Там говорилось о том, что всем жителям от 17 до 50 лет необходимо явиться на биржу труда и отметиться. И я хотела спросить, может быть вы знаете, зачем это и нужно ли нам с мамой… – Не ходите, – прервал ее Геккель, даже не дослушав. – Но, там написано обязательно явиться всем… – Анна, сколько тебе лет? – неожиданный вопрос удивил. – Мне 17. Немец о чем-то поразмышлял, глядя перед собой, затем снова посмотрел на девушку: – Вам с мамой не стоит туда идти. Проблем из-за этого у вас не будет. Если кто вдруг спросит, почему вас нет в списке, ссылайтесь на меня. Работой я вас обеспечиваю, с оплатой тоже не обижу. Если что-то не устраивает, можем обсудить. Девушка тут же вспыхнула: – О нет, меня все устраивает, благодарю за внимание! – и развернулась, чтобы уйти. – Анна, – спокойный голос остановил ее в дверях. Она развернулась. Геккель пристально смотрел на нее, словно выбирая, что именно сказать и не находя слов. Затем он все так же спокойно спросил: – Ты в шахматы играешь? Озадаченная, девушка кивнула, ожидая подвоха, и не понимая, к чему он клонит. – Сыграем? – Геккель кивнул на шахматы на полке. Анна молчала. Подождав ответа несколько секунд и не дождавшись, Геккель встал, достал шахматы из шкафа и начал раскладывать фигуры на доске. Девушка молча наблюдала за ним, не зная, как реагировать, пока все пешки не заняли свои места на клетках, прикрыв королев. Геккель уселся на свое место, жестом приглашая девушку занять стул напротив. – Чур, я играю белыми, – неожиданно произнесла Анна, подойдя к столу и разворачивая доску. – Твое право, – произнес оберфюрер с усмешкой в глазах. – Белые делают ход.