Молодые и клёвые

На выходных не получается — мать, не слушая уговоров и угроз, пакует Славика вместе с тяпками и рассадой редиски на заднее сиденье и добровольно-принудительно отвозит в Хуево-Кукуево, на дачу. Слава мнется и мается, три раза пишет Кириллу сообщение с оправданиями, но стирает, не знает, что делать. Дожидается, в конце концов, что Кирилл ему сам строчит. На радостное и немного уже нетрезвое «Ты где, Слав, мы тут тебя оч-ень ждём» в голосовом, он кидает пометку на карте — расстояние от города, сука, три сотни километров, — и извиняется. Два раза. Кирилл читает моментально, пишет, что ничего страшного, и между делом сообщает, что у него там как раз бабка живёт, ты, случайно не в синем доме двухэтажном живёшь, он рядом там. Слава думает, мучительно вспоминает хоть один синий дом в округе, но быстро сдается, отвечает, что нет, нихуя, я в низеньком белом живу. Кирилл просит прислать фотки, типа, мол, ни разу не видел такого в той залупе, и Слава не задумываясь кидает. Потом хочет спросить с какого хуя такой допрос, но интернет пропадает и оставшийся час поездки приходится тупо пялиться в окно под музыку с радио — наушники остались дома.

***

Большую часть дня Слава слоняется по холодному участку, пытается даже помочь матери с редисками, но та буквально через двадцать минут прогоняет его с грядок и оставляет в теплом покое старого дома. Дом отошёл по наследству, и иногда всплывает что-то светлое и грустное из минувших дней, когда дед ещё был жив. Воспоминания не хочется ворошить, нет настроения старые ранки ковырять, и Карелин — хотя, в этом доме, скорее Машнов, — забивается в угол дивана с книгой, наугад взятой с пыльной полки, и дремлет почти до четырех дня. Пока его не будет стук в окно. Сначала это кажется сном — в стекло костяшками стучит Кирилл. Слава щипает себя машинально за руку, но от этого Овсянкин только чётче становится и начинает улыбаться.

***

— То есть, нет никакой бабушки? — Нет, какая-то бабушка определенно есть, Слав. Кирилл улыбается косо, десять минут назад Слава маме затирал, что школьный друг приехал и его надо встретить, нет, мам, он в гости не зайдет, у него тут тоже родственники, нет, не знаю, нет, не дядя Юра, который пьет, нет, точно мам, да, мы погуляем ещё наверное, хорошо, надену шапку. Шапку Славик, конечно же, не надевает. — Тогда ты зачем сюда приехал? — Слава проглатывает восхищено-нарцистичное «Ради меня?», но взглядом все выдает. Кирилл молчит, по голове его треплет, а потом говорит: «Покажи мне тут твое самое любимое место».

***

Они идут до местного водоема, но сейчас слишком рано и для рыбалки, и для купания, так что на дороге — и почти стопроцентно на озере, — ни одной живой души. Рядом с Овсянкиным трясет, но Слава уверен, что от холода. Кирилл накидывает клетчатую рубашку с начесом ему на плечи, и это вроде как пидорско-романтический жест, но сейчас воспринимается как отеческая забота, правильная. — Ты же ща сам весь задубеешь, не надо, — а сам кутается, рукава поправляет. Овсянкин не отвечает, пропускает мимо, лишь отмахивается, и прикуривает, потом на Славу смотрит и пачку винстака протягивает.

***

Когда они садятся под ивой, солнце клонится к закату и красит местный маленький прудик в цвета меди. Шумят деревья под порывами ветра, и ива, совсем-совсем низко опустившая ветви, иногда задевает Кирилла по краю панамы почками. Они сидят близко, курят одну сигарету на двоих, хоть в сумке лежат ещё четыре пачки, и когда Овсянкин неловким движением руку Славика цепляет, пальцы переплетает, это даже не правильным — это нужным становится. Карелин пиздел до этого, всю дорогу, не останавливаясь, но тут смолкает резко, выдыхает и в рябь на воде всматривается, только ладонь Кирилла сильно-сильно сжимает, впивается практически. — Слав, — зовёт его тихо, а сам и не знает, что сказать, что придумать и как оправдать этот жест фривольный. Но Слава не отвечает, закрывает лицо ладонью свободной. Потом ещё раз тихо выдыхает, через зубы, щеку закусывает. Размыкает губы, с глупым видом сидит, набирается сил. — Слав. — Я не пидор. И, пока не усомнился в выборе, пока не начал думать на кой хуй это все, пока не представил последствия — к Овсянкину поворачивается, ловит его полуулыбку понимающую и целует. Поцелуй выходит детским — он просто губами сухими в рот Кириллу тычется, отстраняется почти сразу же и краснеет, но это, наверняка, просто свет так упал. Смотрит на то, как Кирилл невольно губы в улыбке растягивает, как Кирилл маску чуть наверх приподнимает, так, что нос виден становится, как Кирилл руку его отпускает, зато другая ложится на шею Карелину. — И я, Славка, не пидор. У Славы внутри все обрывается. А затем он его к себе притягивает — и вот теперь это действительно поцелуй, почти взрослый, почти пошлый, глубокий и затяжной, так, что голова кружится и в животе у Славы тоже кружится-кружится, все падает, падает, падает, а потом, за пару сантиметров от земли, на шелковых лентах акробатических останавливается.

***

Когда добираются до станции, совсем уже темнеет, Кирилл в сумерках выглядит старше лет на шесть, нервно затягивается, но Славину ладонь с озера не отпускает, иногда большим пальцем его костяшки поглаживает. Надо расставаться — гул электрички уже слышится вдали, бабки со скамеек слезают и тележки на перрон ставят, но Кирилл руки не расцепляет, наоборот, сигарету тушит ногой, Славу притягивает, обнимает долго-долго, по волосам гладит, пока с шумом не открываются двери. — Надо идти. В понедельник встретимся. — Да, да, встретимся. Они отлипают, разрывая контакт, смотрят друг на друга, скалятся счастливо. И Овсянкин резко нагибается и звонко, по-девичьи, Славу в щеку целует и тут же практически в дверях вагона скрывается. Карелин стоит, машет ему рукой, улыбаясь-улыбаясь-улыбаясь, а потом понимает, что Кирилл рубашку на нем забыл. Звонит в панике, сбивчиво тараторит, что как так, но в трубке смех Кирилла мешается со стуком колес. — Оставь себе. — До понедельника? Я постираю! — Нет, Славик, вообще оставь. Замёрзнешь ещё.