На шахматной доске

Не понимаю… Что произошло? Откуда взялась эта несуразная пустота в голове? А перед глазами плывут белые кораблики… Неужели я проиграл ему?! Нет! Этого не может быть! Я не мог… — …Ты всё же проиграл мне, — послышался голос из темноты. — Ты так крепко спал, что пришлось будить холодной водой. Только это не помогло, даже после череды повторных процедур. Каждый уголок мозга забит какими-то обрывками клочков, вырезанных воспоминаний из ленты памяти. Словно мне промыли мозги, безвозвратно истощив все чертоги разума, заодно прихватив все мои познания в областях стратегии, тактики, политики и множества прочих, других ценных качеств. С трудом подняв голову, стал бегать глазами по комнате, пытаясь найти источник голоса. Но, к сожалению, в тусклом свечении керосиновой лампы не смог ничего разглядеть, кроме стола, на котором она, собственно, и стояла. Не могу вспомнить череду последних событий: в голове по-прежнему стоит густой туман. Пытаясь пошевелить руками, сразу понял, что воплотить в реальность подобное действие практически не возможно. Поскольку они намертво скованны цепями, свисающими с потолка, к которому и были прибиты. Меня окружает лишь мрак и собачий холод, чувствую, как при каждом вдохе легкие обжигает острый ледяной воздух, смердящий кровью. Всякий раз выдыхая, наружу выходит тёплый пар. Вся моя кожа словно покрылась тонким слоем инея, а руки заледенели так, что я их едва чувствую, как и все остальные свои конечности. Помаленьку моя «крыша» вставала на место, начиная работать — думать. Судя по неприятному ощущению сырости, на меня действительно опрокинули не одно ведро с водой, а то и целую бочку. Из одежды на мне сейчас была лишь одна белая рубашка, которая промокла, а после застыла, сделавшись комом, сидя на мне как доспех, мешая нормально двигаться. Ноги ватные и неподвижные, как у плюшевой игрушки. Если бы не цепи, валялся бы сейчас на полу в грязи, как свинья. Меня продолжала окружать везде кромешная тьма, в которой не видно даже кончика собственного носа. В голове играет целый похоронный марш. Судя по смрадному запаху крови и гниения, я находился в тюремной камере или в подобие этого. Мужской силуэт, которой я едва сумел разглядеть в тусклом свете этой спички, молчит, стоя в паре метров от меня. Заострив на нём взгляд, попытался заговорить и только сейчас ощутил во рту горький привкус металла, смешанный со свежей кровью. Сплюнув всю эту мерзость на пол, попытался твердо встать на ноги, а не болтаться, как сосиска на верёвочке. Но тело отказывалась подчиняться моим приказам, постоянно заваливаясь на бок. До моих ушей донесся ехидно-гаденький смешок. Похоже, своими тщетными попытками я сумел немного повеселить своего загадочного стража, что так пристально, не отрывая глаз, следил за мной всё это время. — Эй, ты! — рявкнул на человека. — Кончай ржать! Быстро подошел сюда и снял эти кандалы! Или оковы… — на секунду задумался. — Не важно! Пулей сюда, я сказал!!! Как всегда, приказным тоном обратился к человеку, которого не вижу, не знаю и знать не желаю! Как ни странно, он ничего не ответил. Резко замолчал и сделал шаг вперёд, поддавшись на свет. Благодаря этому, моим очам открылась возможность хоть немного разглядеть его нахальную бесстыжую рожу. — Б-брагинский, ты?.. Внутри всё похолодело настолько, что во мне сейчас бушевал целый мороз с метелицей. Это самый последний человек на всём земном шаре, которого я бы сейчас хотел видеть рядом с собой в такой час. Голова пухла от вопросов, которые мне просто не терпелось задать. Но, вместо этого, я лишь открывал и закрывал рот, стуча зубами, не зная, какой из вопросов задать первым. — Ожидал увидеть кого-то другого после своего поражения? — на лице России появилась улыбка, которой боялись все страны мира. — Теперь, мой милый, ты всецело принадлежишь мне и твой дорогой братец не сможет помешать нашим играм. Однако, я всё же предоставлю тебе право выбора… — Подожди! Подожди! Какое ещё к чёрту поражение?! — голова ещё плохо соображает, не может понять о чём идет речь. — В каком смысле я проиграл тебе?.. В кои-то веки ко мне пришло озарение. Я вспомнил нашу последнюю битву за Кёнигсберг. Правда, мелкие детали ловко ускользают из моего поля понимания. Похоже, у меня что-то вроде амнезии. Не помню. Не могу вспомнить чем закончилась эта битва, я… Я проиграл это сражение?.. Полное поражение… Пруссии больше нет?.. Грудь пронзила резкая боль, исходящая от сердца. Для меня — страны, разгром Пруссии всё равно, что лишиться души. Моего дома больше нет, как и моего всеславного доброго имени. Теперь я понимаю, что это за странная боль в сердце. Я подвёл себя, своего брата и свой народ. Кто я теперь, после этого? Верно! Я никто… Меня просто больше нет. Пруссия мёртв. Пока я витал в депрессивных раздумьях, Брагинский подошел ближе ко мне, вынудив таким образом обратить на него внимание. Безразлично поднял свой взгляд на советского садиста. В его руке сверкнул холодный металл, от которого меня дважды передернуло. По спине прошелся холодок, когда он прислонил эту штуку к моей щеке. — Извини, милый, похоже я перестарался, ударив тебя краном. Надеюсь, твоя амнезия скоро рассосётся, и ты всё вспомнишь, — провел кончиками пальцев правой руки по всей длине своего металлического друга. — Смотри! На нём даже твоя кровь осталась. Иван с игривой улыбкой приподнял моё лицо за подбородок, готовясь выпалить свою очередную бессмысленно-пламенную речь. Но мне уже всё равно. Потеря Кёнигсберга для меня равносильна смерти. Внутри всё сжалось до боли, в висках стучал пульс, чувство страха улетучилось вместе с паром, выходящим изо рта. Однако, не смотря на всё это, я ощущал приятное тепло России. Исходящее от ладони через ткань перчатки, которая всё ещё находилась на моей щеке, успокаивающе поглаживая, точно говоря: «Не бойся. Я не сделаю тебе больно». Жаль вживую от Брагинского подобных словечек не доводилось услышать. Какой идиот! О чём я только думаю! Ждать милости от своего смертного врага, который взял тебя в плен, посадил в клетку, сковал цепями и подвесил в центре комнаты, а сейчас ходит, насмехается над твоей беспомощностью. Мучает тебя в раздумьях, как бы втоптать в грязь твою гордость, дабы потешить своё самолюбие. — Что же ты выберешь: смерть или подчинение? Россия достал из кобуры, что закреплена на ремне, огнестрел ТТ и приставил этого «милашку» к моему виску, демонстративно щелкнув предохранителем. Несмотря на угрозу жизни и смерти, я продолжал пускать свой безжизненный взгляд в никуда, попросту протирая дыры в стенах. — Я жду ответа, — напомнил Россия, заметив, как прусс беззаботно витает в облаках. — Не разочаруй меня, Гилберт. Всем телом ощущая колючий холод русской зимы, съежился, как ребёнок под суровым натиском взрослого. Приподняв голову, едва сверкнув жизненным блеском в глазах, заговорил: — Скажи, Россия, кто я? — понизил голос, заметив недовольство на лице Брагинского. — Теперь. — Только не говори, что в соплях поражения забыл собственное имя, вместе с честью и гордостью, будучи великой страной? Светловолосый с минутной тревогой покосился на меня. Затем, тяжело вздохнув, одарил меня ответом, точно выполняя последнее желание грешника перед казнью. — Ты Гилберт, хотя твоя родина и пала от руки Советского Союза, при сплочении других стран. Но несмотря на это, ты, как человек, продолжаешь жить дальше. Закончив, Брагинский улыбнулся, отчего мне стало совсем невмоготу смотреть на эту вечно улыбающуюся рожу. Хотелось одновременно кричать, рыдать, рвать, бежать назад и уточнить все подробности захвата Кёнигсберга Советским Союзом. Россия вновь напомнил, что всё ещё ожидает моего ответа. Однако, я продолжал молчать. Вернув пистолет обратно в кобуру, Иван чуть наклонился, прошептав мне на ухо: — Я так и думал… Выпустив меня из плена железных оков, едва живой кусок мяса, который я, упал в крепкие и сильные объятия безжалостной смерти, России. Прижав моё тело к себе, не позволяя двигаться, немного отогрел его своим теплом. После, Брагинский снял с себя меховое пальто, насквозь пропитанное теплом и запахом подсолнухов. Откуда, интересно знать, в апреле взялись подсолнухи? Закутав меня в предмет одежды, словно брошенного котёнка, продолжая прижимать к себе. Взял мои заледенелые длани с посиневшими от холода пальцами в свои большие властные ладони, обжигая чувствительную кожу своим горячим дыханием, стараясь отогреть. Несмотря на столь любезно оказанный приём доброты, я выдернул руки из капкана. Упёршись продрогшими руками в грудь Ивана, попытался оттолкнуть от себя этого спятившего садиста. Я был рожден воином, и моя судьба — пасть в бою от руки врага. А не стать личной шлюхой всея Руси. — Н-нет! Стреляй! — уверенно воскликнул я. — Лучше сдохнуть, чем стать твоей подстилкой, которая будет скрашивать одинокие ночи в холодной постели! Не подумав, ляпнул через край много лишнего. За что получил краном по голове, теряя сознание, падая на пол, заметил на лице своего советского садиста довольную улыбку. Не понимаю, чему радуется эта ублюдочная сволочь? Впрочем, мне это уже и не важно. Похоже, я в скором времени встречусь со всеми своими погибшими товарищами и обязательно дождусь там Брагинского. Чтобы самолично расписать его наглую рожу под хохлому, а после, закатать в Советское Знамя и столкнуть в ад! Где таким, как он, самое место!