Отдушина

…Я не знаю, где ошиблись мы в расчетах; может в плотности воздушного потока?..

Первую неделю после разрыва с Хозяином я прожил просто по инерции: продолжал делать вид, что ничего не случилось, продолжал соблюдать выстроенное за все те месяцы с ним расписание. Я бегал, ходил в бассейн, выходил на работу и каждый день просматривал почту от Хозяина, перечитывая сообщения и представляя, что он еще не ответил. Проигрывал заново каждый разговор с ним. Пил таблетки, ходил в магазин, забирал детей из детского сада. Просто весь мой мир стал разных оттенков серого, черного и белого. Марья теперь ходила в школу, и ее забирала жена. А я приезжал за Дарьей и Данькой в садик. В садике работала мать Любочки, моя драгоценная теща и по совместительству тот еще цербер в юбке. Она-то и заприметила, что со мной что-то не так, позвонила и нажаловалась Любочке, а Любочка в свою очередь устроила мне скандал. На ровном месте, я так и не понял из-за чего она подняла сыр-бор. Просто сидел, молчал и слушал ее. Впрочем, надолго ее не хватило — не пробилась, не зацепила, не развела на оправдания. Теперь уже ничего не будет так, как раньше: я просил Хозяина о боли, и он давал мне боль. Но Люба не вызывала у меня ничего. Наш брак скрепляли только взятые мною на себя обязательства, ипотека и трое детей.

…Камнем тянет изнуряющая ноша, может перед кем-то провинился в прошлом?..

У меня в голове вертелось только два вопроса. Первый — почему эта дура Светка изменяла ему. Он же классный. Великолепный. Заботливый, нежный, внимательный. И трахался, как зверь, и размер у него был нормальный, не то, что у меня. Бабы — дуры, вечно не понимают своего счастья. Я вот понимал, ценил каждую встречу, что была у нас. Но я для него был даже не любовницей — те хоть сцену могли закатить, в любви признаться, а я для такого права не имел. Даже сказать, что влюбился, не мог на своих птичьих правах. Ну вот точно дура. На второй вопрос ответ так легко не находился. Я никак не мог понять, почему изменяла ему Светка, а бросать ему нужно было меня. Я ведь ничего не просил, соглашался на его условия, не надоедал и… Ну да. Ему же не понравилось со мной трахаться. Я же видел последний раз, что делаю все не так, как ему хотелось. Но я же старался… подстроиться. И сосать научился, только он никак больше не давал повода ему продемонстрировать. Да уже и не будет. Какой же я дурак… столько времени тешил себя самообманом, что подхожу ему, не замечал того, сколько раз обламывал ему кайф. Да он вообще со мной практически не кончал. Уйдет после сессии, запрется в ванной и фиг его знает — понравилось ему или нет. По нему же вечно ничего не понятно. Поиграл, помучил и сам помучился, смирился с тем, что надоела ему игрушка, вот и выбросил. И совсем не в Светке дело. А в том, что он — настоящий Верхний, знает себе цену, знает, что хочет. И то, вон он сколько со мной возился, а когда наэкспериментировался и понял, что не его, выкинул. Они, Верхние, могут себе это позволить. То-то он тогда надо мной так позабавился, мол, ты думаешь, что мне другие предложения не доступны? Может, и правда не единственная я у него игрушка. Я ведь даже не его типажа. Дурак, тряпка, урод… Никому не нужен. Да и себе тоже. Теперь вот даже ему не нужен. На вторую неделю на меня накатило голодом по Теме. Слабым, но я его узнал тут же. И стало страшно: вспомнил до мгновения как мне было с ним. Как ни с кем до этого. И как до него было в моей жизни пусто. И как это больно, когда годы изо дня в день ощущаешь свою ущербность, свою слабость, запихиваешь ее в кокон потолще и лишь в мечтах по ночам лелеешь свои маленькие грязные желания. Раньше я после каждой сессии утешал себя тем, что вот уж в следующую нашу с Рустамом встречу я все-таки выпрошу у него немного того самого внимания сверх. Мне ведь всегда не хватало, чтобы насытиться им. Не хватало того взгляда и приказов низким рычащим голосом, от которых меня вело, тех умелых прикосновений плетью или флоггером, тех умений одним словом нажать на все мои болевые точки и заставить скрутиться у его ног, будучи сшибленным со всеми своими слабостями и сомнениями, будучи уткнутым в них носом, как кот — в лужу, напруженную на хозяйский ковер. А до того, как добился его внимания ко мне, как Верхнего, я мечтал, что он заметит меня и то, как мое тело, мое нутро на него реагирует, как ждал я, что он поставит меня на место, с которого я все норовил выпасть ему прямо под ноги. Вот тогда у меня была надежда, мечта и вера. А сейчас… Что было сейчас у меня, кроме пустоты?

…В сухом остатке — неудобные ответы. Насколько важен результат моей работы? Теперь на это мне плевать с высокой ноты!..

Я запил. Ничего не хотелось. Хотелось скулить жалобной псиной у его ног, выпрашивая ласки и внимания, побои и крепкую руку. Его жестких слов, возвращающих меня в состояние, когда не страшно ничего, придающих хоть какой-то смысл моей никчемной жизни. На третий день начали звонить с работы. Я послал их. Потом опомнился, перезвонил и попросил меня уволить. Рустам бы не одобрил, но ему до моей жизни дела не было никакого. Значит, к черту работу.

…Потеряв надежду взвесить душу в храмах, все апостолы уходят на рекламу…

На пятый день ушла Любка. Я проснулся, а ее не было. И детей не было: только кроватки их стояли пустые. И одежда вся их пропала. Я бродил по квартире, переставлял батареи бутылок и пытался понять хочу я есть или нет. Вот пить — этого мне хотелось. Местами дни начали выпадать из моей памяти, как-то проснулся, поднял голову со стола и увидел телефон. Открыл почту, ту самую, где было лишь одного его послание, и прочитал кучу гадости, которую ему понаписал под градусом. Он так и не ответил. Потому что не заходил. Я стер все. А потом отправил снова, но уже другие. Да какая разница, если он все равно это не увидит? На третью неделю я попытался встретиться с Любкой, которая не брала трубку, я всего лишь хотел узнать надолго ли она ушла. Тесть с тещей орали на меня из двери и из окна, стояли стеной, не собираясь дать мне возможности ее увидеть. Я вернулся от них, глянул на себя в зеркало и ужаснулся: скатился дальше, чем был, когда спровоцировал его там, в бане. Интересно, ездит ли он еще к Вальке по выходным? Я набрал Вальку, но тот сказал, что нет. И что дядя Коля сейчас приболел, гостей не принимает. Мне дали от ворот поворот уже на подходе. Да и смысл ехать туда, если Хозяина там все равно не будет?

…В состоянии свободного похмелья над пустыней был торжественно расстрелян…

Потом я начал проваливаться. То на несколько минут, то на несколько часов. Однажды пришел в себя, сидя возле детской площадки у его дома. Был вечер, он вернулся домой, вышел из машины вместе с женой. Заметил меня и брезгливо поморщился. И я, только насмелившийся подойти к нему и спросить одно лишь: «Почему?», осел назад и задрожал. От этой брезгливости, от его презрения… И даже если бы он подтвердил все мои догадки, это совершенно не означало бы, что он передумает и возьмет меня снова.

…Я вижу тех, кем этот праздник был заказан, но тело плохо подчиняется приказам. Играет музыка невыносимо громко, и в вальсе кружатся горящие обломки…

Примерно в это же время начались звонки от банка: они не обнаружили на своих счетах моих поступлений и взволновались, извещали и предупреждали. Я отключал трезвонящий телефон. Но потом увидел звонки от Любки. Пропущенные. Перезвонил, и впервые дозвонился, но только потому, что Любку банк тоже одолел, Любка ругалась на меня по телефону на чем свет стоит, но суть я уловил — деньги на этот взнос ей дали родители. И где-то в этот момент я смирился, что цвета моего мира теперь пепельные, но в этом не виноват никто. И уж тем более она. Мне нужно было привести себя в чувство и вернуться на работу, которую я так бездумно бросил. Бриться дрожащими руками было неосмотрительно с моей стороны — на морду потом пришлось лепить пластыри. Я выстирал свою одежду, погладил рубашку, помыл голову. Долго и нудно делал разминку, сходил в душ и выпил кофе. Мне нужно было сосредоточиться на мелочах, чтобы не вспоминать о Рустаме, иначе мне бы не хватило сил сделать главное: приползти к начальнику, извиниться и выпросить назад эту чертову работу. Кто же знал, что о Рустаме напомнит мне именно он: — Он просил тебя не увольнять. Предложил оформить тебе отпуск задним числом, я согласился — все равно дней у тебя накопилось достаточно, так что можешь заглянуть в кассу и получить деньги. — Это неправда. Вы меня обманываете. Он бы посоветовал гнать меня в шею, — машинально отмахнулся я. — Вы, Ростислав Саныч, просто добрый. А я — дурак. Мне потом можно будет вернуться? После отпуска. А то я же даже не помню, что вам тогда наплел. Тот посмотрел на меня с досадой: — Так нахуй послал и трудовой своей советовал мне подтереться. — Блять… Вообще ни черта не помню, — потер я лицо руками. Стыдно было перед ним. Нормальный же мужик, чего меня понесло. — Извините за это. Я пьяный был, не подумал, что говорю. — Вот и я не понял. Вроде же хорошим работником был. И я тебя не обижал. А что теперь? — Он встал из-за стола, подошел к окну, выглянул между полосами жалюзи. — Пока ты пить не перестанешь, я тебя за руль садить не буду. — У меня… Случилось кое-что. — Я сжал кулаки. — Но уже все нормально. — Да знаю я, — сказал Ростислав Саныч. — Рустам мне объяснил все. Хоть ты и не веришь, что я с ним говорил. Я похолодел. Прямо где сидел, там чуть и не отрубился. Не мог Рустам так со мной. Просто не мог… Руки свело судорогой, я чувствовал, как даже на ладонях пот выступил. — Я тоже, когда от меня жена уходила, пил. Не так, как ты. Но что я… не человек, что ли? Я тоже понимаю. С Веркой у меня какие страсти кипели по молодости. Эх… Я с трудом смог заставить себя дышать снова. Посидел еще, послушал разглагольствующего Саныча. Пообещал к концу отпуска себя в порядок привести. А потом вышел от него, а голову мою распирали мысли и вопросы, да так, что заболела она у меня. Соврал за меня Рустам мастерски, откуда только он узнал, что Любка от меня ушла? Неужели, следил за мной? Интересовался через знакомых? Или случайно узнал? А если случайно, то чего он меня перед Санычем выгораживал? Вопросов стало в разы больше. Я забрал деньги из кассы и позвонил Любе с просьбой зайти домой. Закинулся таблетками, собрал из квартиры все бутылки пустые и вынес их местным бомжам. Навел какое-то подобие порядка и стал ждать жену. Любка пришла настороженная. Смотрела косо, держалась подальше. Я рассказал ей, что решил завязать пить, да по глазам видел, что она мне не поверила. Хотя прибранную квартиру оценила, как и рожу мою побритую, пусть и заклеенную. Я представил ее своей Хозяйкой. Госпожой. Представил, как падаю ей в ноги, признаюсь в том, что слабости поддался. Молю ее о снисхождении ко мне… Она бы не поняла. Не подхватила бы нужную строгую ноту. Жалела бы меня, дурня, по голове бы гладила. Может, даже бы утешила каким-нибудь обещанием, выставила бы свои условия и правила. Взяла бы с меня зарок какой. Но на том все бы и закончилось: у нее рука мягкая, характер нормальный такой, обычный, вроде не глупая, но не Хозяин, который видит всего меня насквозь с моими грешками и грязными мыслями. Сделай я так, и наша с ней жизнь пошла бы по кругу. Я бы ждал от нее этой самой крепкой руки, ждал бы, что она возьмет в руки стек, а мой характер — в узду. И снова бы начались скандалы, снова бы стал искать на стороне или в бутылку лезть. Нет. Нельзя по кругу. А куда можно — все равно не знаю. — Что ты на меня так смотришь, Жека? — спросила Люба из другого конца комнаты. — Зачем позвал меня? — Я… Это… — достал из кармана отпускные, отсчитал на следующий взнос, — возьми, Люб. А то вдруг я… сорвусь опять. А тебе деньги нужны, чтобы банку платить. — Да что же ты за кретин-то такой! — взвыла вдруг Люба, вскидывая руки. — Мне муж нужен, а не деньги! Настоящий мужик чтобы! А ты — тряпка половая, напьешься и валяешься! Перед детьми стыдно! Я молчал неловко. Боялся шевельнуться. Потом подошел к ней тихо. Она отпрянула, и я не стал ближе. Положил деньги на пол. Отошел подальше. — Возьми. Не знаю, как там с работой получится. Саныч вроде не выгоняет. Она всхлипнула, вздохнула: — Прости, Господи. Семь лет в браке. Восемь почти. Замуж за мужика выходила, а живу у родителей с тремя детьми из-за тебя, урода. Сам не живешь, и мне жизни не даешь. Скотина ты окаянная… — Ну ты чего, Люб… — прошептал я. Она рукой махнула, глаза утерла, забрала деньги. Больше ничего не сказала, ушла молча. Потом вдруг вернулась и сунула мне какую-то бумажку. — Что это? — озадаченно спросил я. — А эту писанину Даньке в садике какой-то незнакомый мужик вручил. Сказал, чтобы он маме отдал, что та все поймет. А я не понимаю. Это от банка что ли суетятся? Коллекторы? Мои на банк думают, а я про тебя. Ты скажи «друзьям» своим, чтобы к детям не совались больше. Мать сказала, что в следующий раз полицию вызовет, и обещала, что заявление на тебя напишет. Я развернул бумагу и прочитал: «Мы все знаем про ваши встречи. Пусть он не тормозит с деньгами, или мы примем меры. Надеюсь, намек ясен?» Люба посмотрела на меня, ошарашенного, и ушла. Теперь уже окончательно.