Гоголь. Тайна рождения

~1831~

Мерно били где-то на фоне часы, отмеряя проходящее в спокойном молчании время. Николина расслабленно сидела в кабинете Бенкендорфа, напротив него, и скользила взглядом по документам, сверяя информацию. Строчки на бумагах перед ней лежали ровно, буквы педантично складывались в слова, ни один лишний завиток не замечался пристальным взглядом надворной советницы. За окном только начинало подниматься солнце — так рано в управлении Гоголь оказалась, потому что дававшая о себе знать бессонница заставила подняться в четыре утра и больше не отпускала. Александр Христофорович тоже оказался на работе, но по иной причине — шеф жандармов вторые сутки не ложился. Шорох пера затих, скрипнула со стороны начальника о блюдце стеклянная кружка с кофием, принесённая Николиной для себя, но благородно пожертвованная измученному недосыпом начальству. Николина вздохнула, откидываясь на спинку кресла, и выглянула на улицу — ещё пара минут, а потом можно будет тушить свечи. Поднявшись на ноги, Гоголь потянулась и отправилась открывать окно — нужно было хоть немного проветрить закрытое уже пару часов помещение. Со стороны Бенкендорфа снова послышалось перо. — Развеялись бы, Алексан Христофорч, — заметила она между делом, нарушая затянувшуюся из-за работы тишину, совсем не напрягающую. Ощущая приятную тяжесть в мышцах, Николина открыла форточку и с приятным упоением вдохнула свежий морозный воздух. На улице уже виднелись редкие прохожие, проезжали мимо одинокие повозки, скрипел под колёсами отливающий серебром снег. — С документами полный порядок, но в случае чего можно переписать. А вот здоровье своё загубить — дело не сложное. Прогуляйтесь хоть по кабинету, поспите парочку часов. — Благодарю за заботу, Николина Васильевна, — чопорно кивнул Бенкендорф, даже не прервав занятие, — но работа отлагательств не терпит — сегодня уже необходимо отдать это на подпись Николаю Павловичу. Ещё раз спасибо, что прибыли так рано — ваша помощь сейчас необходима. — Ну хоть пройдитесь?.. — вздохнула Гоголь, на благодарность только кивнув. Видеть начальника, работающего настолько много, было сложно — у Николины кровью обливалось сердце, стоило взгляду пробежаться по его виду: прямая спина, совершенно невозмутимое, болезненно бледное лицо и пустые красные глаза с отливающими под ними синяками. — Александр Христофорович, при всём уважении. Не жалеете меня — прекрасно. Но пожалейте хотя бы жену и дочерей. Я, когда папенька задерживался на этой своей работе, не спала совершенно, пока он не вернётся. А когда приходил в таком виде… Это очень страшно, правда. — Домой я в лучшем случае попаду завтра, — заверил Николину Бенкендорф, а после отложил-таки перо. Похоже, что с работой было покончено. — У меня есть замечательный диван, поэтому вздремну на нём. Пока вы проверяете оставшиеся документы, разумеется. — Разумеется, — повторила Николина скорее на автомате. Вздохнув, она закрыла окно — чтобы начальство во сне случайно не продуло — и пошла обратно на своё место. — Идите уже спать, милейший Александр Христофорович. — С Браницким меньше общайтесь, — выдохнул Александр Христофорович, поднимаясь на ноги. Немного пристыженная, Гоголь поменяла свои планы и упала в кресло начальника, искусно проскользнув между ним и столом. Подобные обращения после общих с Яром заданий сами собой слетали с языка Николины и Бенкендорфу не нравились совершенно, особенно по отношению к нему самому. — За ним через пару часов, кстати, нужно отправить — у Ти́хоновых снова дочь сбежала. — Она ж специально сбегает, чтоб Ярослав Владиславович её по всему Петербургу искал, — фыркнула Гоголь, пробегая глазами по выведенным недавно строчкам. Те выглядели совершенно идеально, словно написаны были старательным студентом, а не валящимся с ног от усталости начальником жандармов. — Эти брачные игры до добра не доведут никого. Почему с ними никто не поговорит? — Не те люди, да и дело не моё, — отмахнулся Бенкендорф, ловко избавляющий себя от мундира. Николина мельком оглядела своё свободное платье и, ужаснувшись от мысли, что ей тоже могло бы быть надо ходить обтянутой формой без возможности согнуть спину или развалиться на кресле, вернулась к проверке документов. Разумеется, корсет сейчас был на ней, но стягивал он не так уж и сильно, потому что талию из-за накидки всё равно было не разглядеть. — Пускай побегает Ярослав Владиславович, за этим даже забавно наблюдать. Женился бы лет пять назад — сейчас бы такого не было. — Надеюсь, что мне не придётся в его годы бегать за сбежавшим от родителей юношей с не пойми чем в голове, — прокомментировала Николина ситуацию. Оставшись в одной рубашке и штанах, Александр Христофорович усмехнулся и опустился на диван. Руки его потянулись расстёгивать сапоги, и Гоголь в очередной раз удивилась своему начальнику, потому как она бы на его месте не раздевалась совсем — хорошо бы было хоть дойти до дивана, а не уснуть в кресле или по дороге. — Вы, Николина Васильевна, ещё успеете замуж, я в этом нисколько не сомневаюсь, — заявил Александр Христофорович с ноткой самодовольства, настолько редкой для его невозмутимого спокойного голоса, что Гоголь уверовала: её переписку с Фандориным всё-таки неизвестным образом просматривают. Просвечивают, к примеру, лучами и смотрят на тень. А что? Поди разбери эту Тайную канцелярию, и не важно, что сама уже больше года в ней работаешь. — Добрых вам снов, Александр Христофорович, — пожелала Николина, не найдя, что на его высказывание ответить. Александр Христофорович укрылся уже вторые сутки лежащим на диване пледом и почти мгновенно уснул. Николина, перестав просматривать доклад о ситуации в Польше, откинулась на спинку кресла и, запрокинув голову, стала рассматривать бездумным взглядом потолок. Слух настроился на мерное биение часов, растекающееся по телу спокойствие ощутилось более отчётливо. Бумаги проверить она успеет однозначно, а после Яр наверняка позовёт её искать эту баламутку Елену Алексеевну Тихонову, которая откровенных намёков Браницкого на невозможность заключения брака не понимает, как и её почтенный папенька Алексей Дмитриевич. Всё-таки жизнь Николины была хороша. Определённо хороша, даже несмотря на некоторые напрягающие моменты. Одним из таких был как раз её возраст — двадцать один год, а всё ещё без жениха. Плохо, очень плохо. Особенно по мнению Якима, родственников и некоторых консервативно настроенных личностей. Когда дядюшка Николины, Иван Иванович Косяровский, купивший ей усадьбу, узнал от маменьки в сердечном и довольно эмоциональном письме о гибели Николины и дальнейшем воскрешении, он решил отдать племянницу замуж как можно скорее. Желательно, до следующей её смерти. Он даже угрожал, что продаст усадьбу, если Николина будет противиться, но после узнал о её новом положении в канцелярии и категоричность убавил. «Чего уж искать женихов, коли к такой сами набегут», — пояснил он своё решение, наверняка прикинув, что общается на службе Николина с очень даже не последними в империи людьми. Ещё бы — адъютантка не абы кого, а Бенкендорфа, самой приближённой к императору фигуре. Тут спешить нельзя, выбирать надо с особой тщательностью. К тому же младшая сестра Николины замуж уже вышла. Николина же выбирала долго и не особо охотно. Иногда Иван Иванович заявлялся в гости и настойчиво интересовался от своего и маменькиного лица, появились ли в её обществе подходящие кандидатуры. «Имеются», — отвечала Николина невозмутимо, но больше никак не комментировала. Яким наличие кандидатуры дядюшке потом тоже подтверждал, шёпотом и в отдельной комнате. Делал он это не из-за безграничной любви к своей барыне или желания дать ей возможность самой без спешки понять, настал ли тот самый момент и нашёлся ли тот самый человек. Успокаивал дядюшку он исключительно по причине нахождения в корреспонденции Николины писем от господина Фандорина. В самом начале их с Эрастом общение действительно вспыхнуло достаточно быстро. После длительного ожидания Николина тогда получила огромное письмо с сетованиями на недавнее сложное дело о Соболеве («государственной важности, поэтому, к сожалению, подробности рассказать вам о нём не могу», — на этом моменте Николина очень долго смеялась, а дальше читала с не покидающей лицо улыбкой) и извинениями за забывчивого Масу. Японец, как оказалось, письмо получил и даже отнёс в номер, но сказать о его существовании Эрасту забыл — вылетело из головы. Последовавшее после требование дядюшки заставило Николину задуматься над этим общением куда более серьёзно. Просидев почти целый день в кабинете Браницкого на диване и питаясь только принесёнными им пирожными с чаем, Николина к однозначному «хочу выйти за Эраста замуж и называться Николиной Фандориной» не пришла, поэтому дальнейшую переписку решила вести аккуратно и не вызывающе. Эраст же со временем, кажется, пришёл к выводу, что Гоголь в нём заинтересована не так уж и в романтичном плане, поэтому свои едва различимые намёки на сближение оставил. Общаться с ним оказалось интересно и приятно даже без них. Николина считала, что и сама является интересным собеседником — это подтверждали безупречные в своей скорости прибытия ответы. Гоголь была уверена: Эраст к ней остыл, но всё ещё был весьма благосклонен. Эту холодность и отстранённость можно было легко исправить, снова вспыхнув искрой и мелькнув тонким намёком, но после неоднократного обдумывания было решено этого не делать. По крайней мере, пока что. Переписывалась Николина и с казаками. Раз в два — три месяца умеющий писать Остап, Фрол и остальные стабильно присылали ей коллективное письмо с рассказами о том, как в Диканьке всё стабильно плохо, но хотя бы никто никого пока что не убивал. За исключением некоторых случаев, разумеется, но Остап, действительно оставленный Бинхом вместо себя, на пару с Тесаком мигом виновных находил и наказывал по всей строгости, требующейся от местного населения. Иными словами, с выполнением закона там было туговато, но всех всё более-менее устраивало. С самим Сашей Николина виделась, но не особенно часто — общих тем для разговора у них почти не было, а службу Бинх проходил в охранке, поэтому на ней они тоже не пересекались. Чаще Николина виделась с Яковом, хотя тот уже полгода как ушёл со службы — «надоело» — и стал разъезжать по Европе или кататься на источники. Стоило ему вернуться с очередного путешествия, он мигом оккупировал усадьбу Гоголь и заваливал её библиотеку новыми книгами, а через Якима передавал всякую ненужную ерунду — сувениры. Отказать этому беснующемуся на старости лет почтенному господину камердинер, разумеется, не мог, поэтому полки в прихожей и гостиных заполнялись различным заграничным хламом. С Данишевскими Гоголь не виделась с самого приезда из Диканьки, но от Яра знала, что они перебрались в Польшу и живут там под наблюдением разведки Российской империи. Гоголь мысли о бунтующей уже второй год Польше напрягали, но факт отсутствия Данишевских в Петербурге радовал, потому что вероятность случайно встретиться с кем-то из них на улицах города исключалась. А случайно встретиться очень не хотелось, как не хотелось и иметь дел с кем-то из них. В особенности с Алексеем — тот Николиной всё ещё уважался, но воспоминания о его неизвестных мотивах и сомнительном поведении в её отношении напрягали. Как и сейчас. Вернув голову в нормальное положение, Гоголь тряхнула волосами — прижившийся из-за своего удобства кучерявый хвост погладил плечи — опустила взгляд на бумаги и вздохнула. Бюрократию она до сих пор не особо жаловала, но не помочь начальству в этом сложном деле не могла. К тому же, Александр Христофорович всё ещё брал на себя обязанность следить за соблюдением цензорами цензуры. Оно, разумеется, было необходимо, вот только иногда графу случалось переусердствовать, как около года назад — тогда из-за одного четверостишия даже закрыли издание «Литературная газета» Антона Антоновича Дельвига. Тот, кажется, случившимся был очень потрясён и до сих пор пребывал не в самом лучшем расположении духа, хотя в итоге Александр Христофорович даже отправил извинения и дал добро на возобновление выпуска, хоть и с некоторыми коррективами. Когда оставалось проверить последние листы, шумно хлопнула дверь в секретарскую. Гоголь невольно поморщилась, словно от внезапной зубной боли. «Какого чёрта так шумно?» — с удивлением пронеслось в голове. За дверью раздалась непонятная суета, обычно этому месту не присущая. Насторожившись, Николина посмотрела на кутающегося в плед начальника. Почти сразу раздались приглушённые стеной возгласы. — Немедленно пропустите меня! — требовал мужской голос. Беспокойный взгляд снова оглядел спящего Александра Христофоровича. Наверняка чутко спящего, чёрт бы побрал голосящего за дверью! Гоголь вернулась к документам: быстрый, но внимательный взгляд заскользил по идеально выведенным строчкам. — Немедленно! У меня срочное дело. Досмотрев последний лист до конца в состоянии, близком к панике, Николина снова оглядела всё ещё спящего Бенкендорфа. Поняв, что будить его сейчас ни в коем случае нельзя, Николина решила выйти и разузнать суть причины, вызвавшей переполох. Однако не успела она подняться на ноги, как непрекращающийся шорох стал громче. Дверь распахнулась, открывая вид на незваного гостя и всеми силами пытающегося его остановить Семёна. Этот молодой человек, занявший секретарскую совсем недавно, имел сейчас немыслимо паникующий вид. Сразу стало понятно, что пожаловавший недовольный человек ни серым кардиналом, ни приближённым к императору или высшим чиновником не являлся, ибо Гоголь всех их знала, а потому находиться здесь и кричать никакого права не имел. — Бенкендорф, стреляться! — воскликнул буйный посетитель, взмахнув вырванной из хватки Семёна рукой. Трость и цилиндр эпатажного субъекта отсутствовали — наверняка валялись где-то в секретарской, но Гоголь до этого не было никакого дела. Она едва не поседела второй раз, услышав этот громкий крик в кабинете, и вихрем рванула в его сторону с одной единственной целью — увести дебошира подальше. — Я треб. М-м-м!.. Оказавшаяся рядом с источником шума, Николина в одно мгновение зажала ему рот и вытолкала из кабинета, мельком бросив взгляд на зашевелившегося Александра Христофоровича. Зашевелившегося, но, слава богу, ещё не проснувшегося. Дверь за ними тут же как можно тише прикрыл Семён, словно сообразив, что теперь Николина справится и сама. Правильно сообразил, что ещё сказать. — Что вы себе позволяете? — зашипела Гоголь, подаваясь вперёд. Рука её мёртвой хваткой вцепилась в чужое предплечье. Семён, стоящий рядом и виновато смотря в её сторону, неловко закусывал губу, наверняка сдерживая горячие извинения. На полу действительно находились трость и цилиндр. Как назло, память в ответ на возмущённое «что за нахальный субъект?!» выдавала вполне спокойно: «Александр Сергеевич Пушкин». «Какое же счастье! — ехидничала Николина сама с собой, от переизбытка негативных эмоций почти ничего по этому поводу не чувствуя. — Познакомьтесь и распишитесь». — Мне нужен Бенк!.. — Ти-ише, — шикнула Николина в очередной раз и, показав Семёну на дверь в кабинет взглядом, строго настрого запрещающим впускать туда даже самого государя императора, поволокла своего кумира к выходу. «Кумир — кумиром, а работа — работой», — пронеслась в голове печальная, но справедливая пометка. К двери секретарской уже подходили человека два — сонные охранники, очевидно услышавшие крики. Один из них тут же предложил Николине помощь, но она лишь мотнула головой и отправила их обратно на свои посты. — Вы что, господин писатель, в Сибирь захотели? — поинтересовалась Гоголь, таща за собой несопротивляющегося Пушкина. Скрывать факт того, что личность посетителя ей известна, Николина посчитала лишним. Пальцы ещё при подходе к кабинету разжались на чужом предплечье и выудили из вшитого в юбку кармана ключ. — Столичные зимы вам уже слишком тёплые? — едко поинтересовалась Николина, открывая перед собой дверь. — Это что за врывательство? Я требую объяснений. — При всём уважении, госпожа адъютантка, — начал Александр Сергеевич, когда Николина бесцеремонно затолкала его в кабинет и закрыла за ними дверь. Повернувшись к сложившему на груди руки Пушкину и повторив его жест, она склонила голову на бок. Разумеется, Николину знал весь Петербург: о её назначении год назад не болтал разве что ленивый, а Яков в какой-то момент и вовсе пустил слух о желании Гоголь попробовать себя ещё и в писательстве, поэтому все писатели заочно были с ней знакомы. — Я хочу увидеться именно с Бенкендорфом. — Господин Бенкендорф сейчас слишком занят, поэтому принимаю вместо него я, — неохотно объяснила Николина и направилась к рабочему месту. Кивок головы предложил Пушкину расположиться в кресле напротив. Александр Сергеевич занял предложенное место после того, как Николина опустилась в своё, но сделал это без особого желания. — А теперь в хронологическом порядке, господин писатель, — ласково заявила Гоголь, как обычно делала на допросах, и подалась вперёд, домиком сложив перед собой руки. — Без этих ваших «требую», «стреляться». Коротко, ясно: цель визита и всё из неё вытекающее. — Тоша… — начал Александр Сергеевич, а после сощурился. Николина вопросительно нахмурилась, Пушкин откинулся на спинку и недовольно принялся за объяснения. — Господин Дельвиг скончался нынче ночью. А болел он с прошлогодней скандальной выходки Бенкендорфа! — Не в состоянии спокойно сидеть, настолько озвученный факт его волновал, Александр Сергеевич начал отбивать носком сапога по полу. Гоголь свой пыл поумерила. — Он должен ответить, я хочу вызвать его на дуэль. И пусть Господь направит мою пулю. — Месть — удел грешников, господин писатель, — заявила Николина на удивление себе самой спокойным тоном, выудив эту фразу из того, что она когда-либо слышала от своей верующей маменьки. Пушкин нахмурился, но выглядел по-прежнему решительно. Почти сразу было решено сделать всё, чтобы решительным он выглядеть перестал и к её начальству больше врываться не собирался. В конце концов, дело было даже не в сбитом режиме Бенкендорфа, а в том, что этими действиями Пушкин вполне мог нарваться на печальную кончину. — Послушайте, Александр Сергеевич, — вздохнула Николина, — мне очень жаль, что с господином Дельвигом такое случилось, но это случается со всеми рано или поздно. К тому же граф Бенкендорф просил прощения за тот случай, пусть и не лично. Но в то время ему нездоровилось, об этом я точно могу сказать. Как и о том, что он был не очень доволен этим своим поступком. — Пусть теперь ответит за него как мужчина, — не сдавался Александр Сергеевич. Сдержав тяжёлый вздох, Николина решила зайти с другой стороны. Дёрнув плечом, она открыла ящик стола и с преувеличенной задумчивостью стала перебирать множества писем, выбирая, какие в ближайшее время следует отправить, а на какие ответить — хоть не зря в случае чего потратит время. — Он один из лучших стрелков в империи, одумайтесь. Пусть вашу руку направит Господь, говорите? Граф Бенкендорф свою направит сам, и, я вас уверяю, точно не промахнётся. А у вас ещё романов мало написано, стихов, — рассуждала Гоголь себе под нос, перебирая содержимое ящика стола. Наконец показались два уже подписанных её именем жёлтых конверта. — Не заставляйте поклонников своего творчества печально качать головами при виде ещё одного некролога. Щёлкнул замок на ящике стола, письма скользнули в карман вместе с ключом. Гоголь встала на ноги, решив все свои опасения подвести в один большой итог и уже закончить с этим разговором. Александр Сергеевич как истинный джентльмен поднялся тоже и двинулся к выходу, следуя за хозяйкой кабинета. — Я вас предупреждаю, господин писатель, не связывайтесь с Бенкендорфом. Страшный он человек, — поведала Николина, вспомнив ходившие по Петербургу слухи, совсем не правдивые. — Вы же с ним уже имели опыт взаимодействовать, сами всё должны прекрасно понимать. Ну, а если головы на плечах нет, то приходите, скажем, послезавтра, после обеда. Тогда господин Бенкендорф сможет вас принять. — Могу я спросить? — поинтересовался Александр Сергеевич, когда они вышли из кабинета. Замолчавшая в этот момент Николина нахмурилась, но кивнула. Пушкин выглядел предельно серьёзно, что совершенно не вязалась с его образом, под которым он презентовался по всему Петербургу. С другой стороны, ведь именно таким же образом обладал и Александр Христофорович. — Вы нормально по ночам спите, госпожа адъютантка Бенкендорфа? — А вас что, бессонница мучает? — перевела Николина вопрос в шутку, но себе отметила, что режим сна у неё действительно не самый приятный. Ключ в замке со щелчком повернулся и скользнул обратно в карман. — Я бы порекомендовала чего из снотворных, да только не пользуюсь. Пушкин хмыкнул как-то горько. Стало вдруг печально от понимания следующего факта: наверное, всех, проходящих службу в канцелярии людей Александр Сергеевич считал не самыми приятными личностями. В прочем, такой подход являлся бы лицемерием: уважаемый в прошлом декабрист писал Николаю Павловичу из своей декабристкой ссылки, а после последовало его возвращение обратно в столицу. Совпадение или сотрудничество? Гоголь склонялось ко второму. — «Полтава», кстати, получилась довольно занятной, — решила она закончить разговор отвлечённой от Бенкендорфа темой. Потом вспомнила, что поэму эту в обществе приняли довольно прохладно, и закусила язык. Чтобы хоть чем-то себя занять, она направилась к выходу. Михаил Алексеевич, с октября месяца нёсший вахту внутри отделения, сейчас находился у самого выхода. У его поста в ожидании Пушкина лежали трость и цилиндр. — Я в тот год расследовала кое-что в Полтаве, удивительное совпадение, — решила Николина снова перевести тему, прекрасно понимая, что нести начинает откровенный бред, используя слишком прямые отсылки к вышеуказанной работе. — На сторону Швеции потом, правда, не переходила, однако считаю это своим величайшим достижением. «Что за пургу я несу, господи прости», — взволнованно думала про себя Николина. Теперь, когда вопрос с Бенкендорфом был решён, а негодование по поводу ворвавшегося в кабинет субъекта утихло, пришло понимание того, что ворвался в кабинет очень даже интересный ей человек. И, конечно же, желаемое годом ранее приятное знакомство с ним превратилось в неизвестно что. Хотя известно: сумбурный бардак. — Я погляжу, язык у вас подвешен хорошо, — отметил идущий рядом Александр Сергеевич, Обогнав её, он остановился возле поста Михаила Алексеевича и забрал свои вещи, одарив вахмистра вымученной улыбкой. Тот никак не отреагировал. — Очень редкий дар среди женщин: они юмор обычно предпочитают слушать. — Уже столько юмора наслушалась, Александр Сергеевич, что держать в себе нет никаких сил, — хмыкнула Гоголь, вспомнив, как Яр позапрошлой ночью пускал грязные шутки в адрес неизвестной распутной актрисульки, когда они на Сенной вместе наблюдали за подозреваемым по его последнему делу. — Да и женщины обычно, будем откровенны, службу у государя не проходят. — Точно подмечено, — кивнул Пушкин под пристальным и внимательным взглядом вахмистра. Николина была абсолютно уверена, что при озвучивании кем-то из них чего-нибудь интересного Михаил Алексеевич расскажет об этом заинтересованному во всех связанных с ней пикантных подробностях Гуро. — Знаете, я слышал, будто вы трудитесь сейчас над собранием сочинений, касательных той самой поездки в Полтавскую губернию. Если в обществе говорят правду, то мне даже будет интересно это прочесть. — Если так, то ждите первого издания, — криво улыбнулась Николина, краем глаза замечая внимание Михаила Алексеевича теперь на себе. Придя к выводу, что их с Александром Сергеевичем знакомство прошло не так уж и плохо, она сделала лёгкий шуточный реверанс. — А пока до свидания. Или прощайте, но это уже как у вас с господином Бенкендорфом получится. — Так уж и быть, дождусь пока издания ваших работ, — пообещал Александр Сергеевич. Поправив перчатки, он удобнее перехватил трость, кивнул головой в ответ на её реверанс и ухватился за ручку двери. Николина хмыкнула про себя — знакомство прошло очень не плохо. — Вы меня убедили.

~1833~

Время шло. Николина продолжала работать адъютанткой Бенкендорфа, помогала с расследованиями Яру и даже довольно близко сдружилась с Александром Сергеевичем Пушкиным после выхода своих рассказов о событиях в Диканьке. «Довольно близко» понятием было интересным, поскольку как-то вечером Николину зазвали на тайное собрание поэтов, во время которого некоторые уважаемые личности попытались напоить её и выведать каких-нибудь грязных тайн о графе Бенкендорфе. Прекрасно поняв замысел ещё во время визита Пушкина с целью приглашения, Николина выдала место собрания Яру и горячо попросила хоть как-нибудь помочь. Браницкий согласился, что отказать прямо будет достаточно невежливым, и придумал довольно интересный план по ответной вербовке только формирующихся нигилистов. Гоголь оскорбилась, причём смертельно. Разумеется, на Александра Сергеевича, перед этим сделав вид, что слегка захмелела и, выдав господину Вяземскому, что такой человек как Александр Христофорович Бенкендорф грязные тайны, как и прав на них самих, не имеет. Соскочив с места, она стащила с вешалки своё пальто и яростно вылетела за дверь, провожаемая чужими взволнованными окриками. Пушкин, направившийся за ней следом, был одарён ледяным взглядом, а после Николина запрыгнула в ожидавшую её повозку, и загримированный Яр щёлкнул поводьями. Тем же вечером они вдвоём составили гневное письмо, в котором Николина негодующе требовала либо извинений за столь подлый поступок, либо дуэль. На саблях. «А лучше — всего сразу», — отмечалось немного неровными от нестабильного состояния буквами (графология являлась одним из многих хобби Яра, которое со временем приглянулось и Николине тоже, поэтому она для правдоподобности пыталась соответствовать на самом деле оскорбившемуся человеку). Александр Сергеевич явился в отделение рано утром, когда письмо только собирались отправить. Ночевавшая тут же Николина после краткого заявления «камердинер сообщил, что вас не было дома, и я подумал, что можно поискать здесь» молча бросила письмо на стол, вытащив его из ящика, и кивнула на кресло по другую сторону стола. Опешивший после прочтения Пушкин не меньше часа указывал на нецелесообразность дуэлей и просил прощения за случившееся происшествие, заверяя, что господин Вяземский иногда берёт на себя слишком много и является довольно мнительным, поэтому и повёл себя, безусловно, некрасиво. «Да неужели?» — думала Николина с горькой иронией, своему кумиру в оправданиях нисколько не помогая. Как итог: дуэль решено было не проводить, а извинения Николина приняла с настолько безразличным выражением лица, что даже стороннему наблюдателю наверняка было понятно: ей движет исключительно желание завершить разговор, и никаким настоящим прощением это было не закреплено. Александр Сергеевич с этим не смирился и предложил встретиться ещё хоть раз. Гоголь отказалась. Она была уверена, что многим писателям довериться не сможет и расслабиться в их обществе тоже, поэтому не нужно было и пытаться. В конце концов, у неё всегда был Бенкендорф, с которым можно было обсудить последние новости (даже политические) и выпить горячего кофия. Был и Яр, с которым можно было выпить и чего погорячее, а также вдоволь посмеяться над хоть сколько смешной ситуацией. Пушкин, явно недовольный отказом, пошёл на достаточно неприличный и откровенный шаг, учитывая свою скорую женитьбу с Натальей Николаевной Гончаровой: предложил составить ей компанию исключительно из себя. «Мы можем почитать новые наработки друг друга, — предложил он и тут же подлейшим образом заставил задуматься. — Неужели вам не интересно?» Разумеется, подобное предложение отвергнуть Николина не могла, и с того дня отношения их стали на самом деле улучшаться с довольно высокой скоростью. Тайные собрания поэтов, правда, Николина больше не посещала, а на открытые такие сборища заявлялась достаточно редко, не больше двух раз в год. С Эрастом тоже всё выглядело достаточно интересно — об этом заявляли даже Яков и Яр, заставая моменты написания Николиной ответов. Самым интересным было следующее: общались они с господином Фандориным уже четыре года, и за всё это время нигде не упоминалось ни одной его новой пассии. Браницкий точно был бы в курсе, поскольку негласно взял на себя наблюдение за этим аспектом жизни Эраста сразу после первого собрания Тайной канцелярии, где присутствовала Николина. Решалась дилемма по поводу возобновления более тёплых отношений довольно долго: Николина советовалась с Якимом и маменькой, те были определённо согласны и даже удивились раздумьям надворной советницы, которая за всё это время успела стать коллежской. За ними последовали находящиеся в столице сёстры, уже повыскакивающие замуж. Гоголь решила, что при всей её любви советницы из них были как и из маменьки. Потом были лёгкие консультации с Александрами, всеми тремя по отдельности. Бинх во всей этой ситуации выглядел довольно удивлённым тем, что его мнением вообще поинтересовались. Припомнив события, происходившие в Диканьке, он о чём-то глубоко задумался, а после однозначно заверил доверительным голосом: если у Эраста Петровича до сих пор нет никого, то надо «брать быка за рога». Пушкин Саша смотрел на Гоголь с недоверием, а после удивлённо поинтересовался, какого чёрта Фандорин до сих пор никаких попыток не предпринимал. — Я бы на его месте уже давно!.. — горячо заявлял он, имея в виду возможность другого повода у Эраста для отсутствия не только серьёзных отношений, но и обыкновенных интрижек, так популярных в обществе сейчас. Об этом Николина задумалась тоже, а после одним спокойным утром за кружечкой кофия донесла свои мысли по поводу этого господину Бенкендорфу. Александр Христофорович своё мнение высказал довольно однозначно: — Дело ведь исключительно ваше, Николина Васильевна. Если этот человек уже столько лет в ваших мыслях, то стоит уже либо впустить его в свою жизнь, либо из этих мыслей прогнать и найти более подходящий предмет мечтаний. — Спасибо, — слабо улыбнулась на это Гоголь. Александр Христофорович сказал ей действительно интересную мысль, над которой стоило задуматься тоже. Конечный итог Гоголь подвела с Яром, прекрасно понимая: дело это исключительно её, а поспрашивала она и так у достаточного количества человек. Однако всё было немного не тем: Николина нуждалась в хорошей подруге примерно её склада мыслей, чтобы посмотреть на всё со стороны своим же взглядом. Подруги не было ещё со времён гимназии, но человек с похожим складом ума находился близко, стоило протянуть руку. Яр, когда Николина зашла к нему на чай, отослал помощника и заявил, что внимательно слушает, присев на диван и по-деловому закинув руку на спинку. Опиравшаяся спиной на подлокотник Николина в задумчивости оглядела сброшенные на пол сапоги и глубоко задумалась, прислушиваясь к исходящему от собеседника древесному запаху духов, самому для Яра популярному зимой и в начале весны — летом Браницкий предпочитал пользоваться одеколоном. Хмыкнув от осознания своей компетенции в вопросе выбора Яром парфюма, Николина подняла на него взгляд, а после тут же опустила и задумалась снова. Браницкий её не отвлекал, давая время сформулировать тревожившие мысли. Он лишь молча протянул кружку чая и тихо захрустел оставшимися с прошлой вылазки сушками. — Я вообще-то подумываю написать Эрасту, — призналась Николина на удивление самой себе неловко, грея руки о приятно горячее стекло. — Очень об этом думаю, но всё как-то… Я не уверена. Возможно, мне следует не быть столь избирательной? О «написать» я имела в виду… — Да понял я, — вздохнул Яр, отложив сушки на стоящий рядом столик. — А что конкретно хочешь от меня? — Мнение, — сообщила Николина уверенно, хотя этой уверенности на деле не испытывала. Взгляд её до сих пор полировал поверхность кружки, находя её чрезвычайно интересной, и на Браницкого почему-то не поднимался. Корсет вдруг показался затянутым слишком туго, хотя минутами ранее всё было в порядке. Лёгкие набирали воздух с трудом, а задерживающийся в них душный воздух кружил голову. — Мне важно, что ты можешь сказать об этом, Яр. — Ник, посмотри на меня, — попросил Браницкий. Глаза его, обычно озорные, сейчас выглядели необычайно серьёзными, меж бровей залегла хмурая морщинка. — Вот ответь честно: ты любишь этого человека? Тебя тянет к нему? Или это просто от безвыходности? Порывания сделать то, что ожидают от тебя в обществе. Николина почувствовала, что скулы её вспыхнули от этих вопросов, но взгляд отводить не стала. Любит? А как можно понять, если уже четыре года человек находится так далеко? Тянет? Эраст был довольно интересным собеседником и прекрасной партией по мнению всех. Но была ли тяга, о которой пишут в любовных романах? Или это действительно было попытками наверстать упущенное? — Ника, ты — образец человека, проживающего жизнь не так, как предписывают общественные рамки, — вздохнул Яр ещё раз, поняв, что ответа пока не последует из-за сильной задумчивости Николины над его словами. — Если твоё сердце действительно не на месте из-за него, то решай как знаешь. Но если ты хочешь просто выслужиться перед кем-то таким образом, то никогда — слышишь? — больше никогда даже не вздумай заговаривать со мной, ибо я буду крайне разочарован. — Я думаю… меня тянет, — с паузой выдала Николина. Сердце заполошно билось в груди от всех слов, сказанных Яром. Все эти годы она запрещала себе даже думать в этом направлении, потому что смотреть на коллег для неё являлось жёстким табу, но сейчас в голове что-то прорвало: Яр был очень волнительным. Изящный, приятный и обаятельный от природы, всё знающий и вездесущий, он был к ней заботлив и обходителен даже во всех злачных местах, где они вместе побывали. Если прежде лёгкую аритмию сердца при его появлении Гоголь списывала на слишком большое количество употреблённого кофия, а замирание на вызванное им удивление или неожиданность, то сейчас с глаз от всего прозвучавшего так чувственно словно спала чёрная лента, которую Яков в своё время ради шутки хотел повязать ей на глаза. Ярослав Владиславович определённо Николине импонировал и привлекал не только лишь как хороший собеседник. Главное — к нему тянуло так, как он сам про это говорил. — Что будешь делать? — поинтересовался Яр, приподняв бровь. Николина вздрогнула от неожиданности, решив, что он каким-то образом проник в её мысли. Разумеется, нет. Но только взгляд у Яра был больно уж знающим, словно он о её открытии действительно узнал, но нисколько ему не удивился. — Напишешь ему? — Да, — поджала губы Николина, а после отвела взгляд и сделала глоток чая. В конце концов, внезапно менять себе планы настолько сильно было по-детски! И Яр всё ещё оставался её коллегой по работе, её напарником, а с напарниками семьи заводить было как минимум странно. «И всё же, — шептал где-то в мыслях червячок сомнении. — Эраст тоже своего рода коллега, да и насколько тебя вообще тянет к нему?» — Хочу с ним встретиться, чтобы решить, как действовать дальше, — пояснила Николина немного смущённо, словно Браницкий о её душевных метаниях знал на самом деле. — Стоит ли впустить его в свою жизнь или прогнать уже из мыслей и найти более подходящий предмет мечтаний. — Слышу в этих словах отголоски Бенкендорфа, — фыркнул Яр, и Николина только силой воли заставила себя не побледнеть от странного, почти мистического ощущения того, что её мысли в самом деле звучат для Браницкого как и обычные слова. А может он каким-то магическим образом мог слушать их с Александром Христофоровичем разговоры? Мозг подсказал: очаровывал этот субъект даже в гриме всех, кого хотел. Появилось стойкое ощущение, что он и не человек вовсе, а нимфа какая-нибудь петербургская. Или лесная, вон, деревьями всегда пахнет. Чудо ли? Браницкий развеселённо хмыкнул, а Николина заставила себя немедленно прекратить думать о всяких глупостях. И всё же ей с ним всегда было комфортно, чем вам не тёмное существо? Уже через месяц Николина ждала Эраста к себе, кое как уладив дела и попросив Александра Христофоровича дать ей небольшой выходной. Бенкендорф дал добро с лёгкой руки, только сообщил, что при появлении неотложных дел чрезвычайной важности явиться будет нужно всё равно. В день приезда Эраста волновалась Николина ужасно: сдавливалась чем-то грудь, как во время тайных операций, и даже дома без корсета было тяжело дышать. Приняв ванну после тяжёлой рабочей ночи и приведя себя в порядок, она спустилась в большую гостиную, чтобы немного прибрать свои черновики — остались они там после небольшой встречи с Пушкиным, в пух и прах раскритиковавшим героиню её готовящегося романа: слишком серьёзная девушка, вы только вдумайтесь. Когда черновики оказались в сделанном под стену непримечательном шкафу, в дверь позвонили. Нахмурившись, Николина пошла открывать дверь, потому как Яким был отпущен отдохнуть с некой Анной Никифоровной. Стало интересно, кого это занесла к ней нелёгкая, потому что Эраст должен был приехать только вечером. Волнительная мысль посетила голову: что, если он прибыл раньше? Сердце быстро забилось, пока чудом не дрожащие от переизбытка нахлынувших эмоций пальцы справлялись с замком. «Господи, дай мне сил», — вздохнула Николина перед тем, как открыть дверь. За порогом оказался вовсе не Эраст, а пропадавший около полугода Яков в ярком жёлтом фраке, плоской соломенной шляпе и с пакостливой улыбкой на морщинистом лице. Волнение тут же Николину покинуло, уступив место лёгкому разочарованию. Сам же Яков окинул её взглядом, одобрительно хмыкнул и прошёл внутрь, не дождавшись приглашения. — С каждым разом всё хорошее и хорошее, — отметил он её внешний вид. Сразу стало понятно, что о скором прибытии Эраста Гуро в курсе. Уязвлённая намёком на излишнюю старательность Николина в долгу не осталась: — Чудесный сюртук. Очень подходит к вашему новому зубу. — Посмотрел бы я на вас в старости, яхонтовая моя, — ухмыльнулся Яков, нисколько не обидевшись. Гоголь, уже вошедшая во вкус, снова съязвила: «Боитесь, не доживёте?», а после уже серьёзно поинтересовалась: — Почему вы не предупредили в письме, что прибудете? Я могла быть сейчас где угодно, — пояснила она претензию, вспомнив, как год назад они с Яром пропали в Бухаресте на три месяца, отправившись собирать легенды для Тайной канцелярии, а после случайно ввязавшись в расследование не менее увлекательное, чем расследование о Всаднике. — Я предупредил, — возразил Яков, а после вытащил из кармана немного помятый конверт и с удивлением осмотрел его, показушно поджав и выпятив губы. — Отправить только забыл. Вот, почитайте, — с этими словами он отдал Николине письмо и пошёл дальше, примеряясь взглядом к креслам и выбирая, куда лучше приземлить свои старческие кости. — Помнишь, рассказывала о безносом пару месяцев назад во время духовной посиделки втроём: ты, я и бутылочка старого доброго венгерского? Так вот, есть информация о твоём отце. Его можно спасти, — заявил Яков. — Точнее, вернуть как бы это... на небеса. Тяжело вздохнув, Николина рухнула в кресло напротив Якова. Звучало его заявление весьма многообещающе и слишком хорошо, чтобы быть правдивым. Ладонь с силой провела по лицу — об этом она действительно тайно мечтала, хоть и отгоняла мысли все эти годы: хотелось папеньку из того огня достать. В тот день Яков расспрашивал подробности о её видениях во время смерти. Это и напомнило ей об огненных облаках и Василии Афанасьевиче, горящем всё это время там. — Я долго искал упоминания ваших слов: вы видели ад Данте Алигьери. Потом ещё раз заглянул к Якиму, пока вы были на службе. И, знаете, я с полным пониманием ответственности за подобные заявления могу сказать следующее: нахождение Василия Афанасьевича среди грешных душ — явление довольно спорное: отступилась от ещё не принятой веры ты, палец безносого ручкой тоже ухватила ты. Как итог: это ты, папенькина радость, заключила ту сделку и стала тёмненькой. А отцу твоему гореть в аду, чтобы ты жила, не обязательно вовсе: обман это, наглый и подлый, сыгранный на отцовских чувствах. Ну, или же он намеренно остаётся там, полагая, что в таком случае тебя подобная участь не настигнет. — Как вытащить его оттуда? — спросила Гоголь сразу, прекрасно понимая: участь, предназначенная по всем правилам ей, разделяться папенькой не должна даже из его чистой к ней любви. Безносому он на неё указал действительно, но умереть во младенчестве Николина не хотела точно и при возможности бы сама призвала к себе безносого, чтобы он её воскресил. — Связаться с ним, разумеется, и всё рассказать, — невозмутимо пожал плечами Яков. — Для этого, собственно, нам необходимо быть в Сицилии самое позднее через две недели. Билеты на поезд я приобрёл, отправление в полдень, то есть… — пальцы Гуро ловко выхватили из кармана часы, с щелчком открылась золотая крышка, — через час. Едем налегке, ибо собираться вам будет долго, а в Варшаве остановка на полдня — присмотрим вам новые вещички. — Что?! — воскликнула Николина, поднявшись в кресле. — Ни с того ни с сего срываться в Италию? Я не могу! Боже, я даже итальянский не знаю! — развела она руками, находясь от рассуждений Гуро не в самом спокойном состоянии. — И это будет ужасно долго, что скажет Александр Христофорович на моё отсутствие?! — Не страшно, язык подучите в дороге, — отмахнулся Яков. — Я уже послал весточку его величеству, что мы кое-что с вами нашли по поводу секрета бессмертия: они с Бенкендорфом вас отпустят даже на год при таком раскладе. Про бессмертие, кстати, там в самом деле должно быть тоже. Что ещё тебя останавливает? — Эраст должен прибыть в Петербург сегодня вечером. Мы так долго шли к этой встрече, и… — взволнованно начала Гоголь, теребя подол юбки влажными от напряжения пальцами. — Понятия не имею, как он отреагирует, если я уеду сейчас. Не думайте, что моя память об отце недостаточно светлая, но, может, отложим хотя бы на неделю? Даже Яким ведь не дома! Как он отреагирует, вернувшись в пустую усадьбу? — Дорогая моя, — вздохнул Яков с сожалением. — Я вообще бы тебя не тащил, если бы та колдунья поделилась нужными знаниями со мной. Но нет, ей подавай тёмную, нуждающуюся в её услугах. А через две недельки, она меня предупредила, прибудет за ней наша уважаемая Смерть, так что варианта только два, сама понимаешь каких. Она бы могла уйти позже, у них там для этого есть разные секреты, но менталитет не тот: пожила, говорит, пора и честь знать. Но тёмной, мол, помогу, если прибудет до назначенного срока. — А точно успеем? — вздохнула Николина. Тяжело застонав от горьких мыслей, она откинулась на спинку кресла и прикрыла лицо руками. С Эрастом можно было встретиться и потом, а вот помочь отцу выпадала возможность именно сейчас. Но как же, должно быть, Эраст расстроится, не обнаружив Николину в Петербурге. Или даже, возможно, разозлится? Но можно будет попросить прощения, зато с её папенькой всё будет в порядке. Это было не очень точно, но был шанс, и упускать его было нельзя. — Яхонтовая моя, успеем, — пообещал Гуро, подавшись вперёд. Николина оглядела его сквозь пальцы умоляющими глазами. — Лучшие лошади уже ждут у входа, отдохнувшие и сытые. Поезд самый скоростной, какой только можно придумать, а после Варшавы я уже знаю как до туда быстро добраться — не первый раз, сама понимаешь. — Господи! — вздохнула Николина, возведя глаза к потолку. — Эраст меня возненавидит. Это ужасно! Чёрт, ну почему всё это именно сейчас происходит?! В один момент! — На кой чёрт тебе жених, не заботящийся об упокоении Василия Афанасьевича? — едко поинтересовался Яков. Николина с силой потёрла ладонями лицо и в очередной раз застонала из-за несправедливости жизни. Яков был прав. Да и слишком уж Николина реакцию Фандорина преувеличивала, он был в проявлении своих эмоций довольно сдержанным человеком. «И ничего Эраст меня не возненавидит, если всё ему объяснить», — кивнула Гоголь сама себе, но по-прежнему ощущала на сердце тяжёлый груз. Уверенно поднявшись, она тряхнула волосами и произнесла, отгоняя от себя мысли о чужом разочаровании: — Хорошо. Едем.