Гоголь. Тайна рождения

Утром следующего дня Николине пришло письмо от Гуро, в котором он просил прощения за столь поздний ответ. «Встретился со знакомыми, пропустили пару стаканчиков. Рассказывал о вас: им понравилось. В следующий раз предложили пригласить вас тоже. Мероприятия исключительно цивилизованные, никаких МД. Так что уж не откажите. А вашего дражайшего ссыльного офицера А.Х. уже распорядился вернуть, так что переживать бросьте. Приглашаю пообедать со мной сегодня, адрес вам уже известен. А то скучно, знаете ли.

Яков Гуро, ваш сердечный друг и коллега».

«В каком месте он сердечный?» — фыркнула про себя Николина, а потом подумала, могла ли она написать Эрасту — к чёрту отчества после её «ваша» — о коллегах и друзьях? Наверное, да. Но поделать уже ничего было нельзя, потому что добросовестный Яким письмо действительно отвёз на почту утром. С короткой запиской Гуро пришло и письмо от Данишевского. Или Данишевской — Гоголь не стала дочитывать даже надпись на конверте, взгляду хватило выхватить «Данише…», чтобы ладонь сама отправила корреспонденцию в камин — не хотелось знать об этих людях совершенно ничего. Вот только стоило ли с ними по этому поводу объясниться? С графиней все точки были расставлены. Или нет? Как назло перед глазами оказался черновик, прокомментированный Елизаветой когда-то давно. Гоголь решила не откладывать его, чтобы в дальнейшем не думать о необходимости редактировать черновик, который комментировала графиня Данишевская. Перед глазами возникло её печальное лицо, но Гоголь себя уверенно одёрнула — грустный взгляд после стольких жертв мало что мог изменить. Другой вопрос заключался уже в том, что Тайная канцелярия вполне себе сможет додуматься перевести это проклятье на кого-нибудь из «своих», тогда убивать придётся уже ему. Николина представила, что секрет бессмертия вполне себе могут отдать Гуро и слабо рассмеялась: Яков точно после этого обрёл бы в её глазах статус смертоносного деда. Справедливо она посчитала, что сейчас лучшим будет отвлечься от подобных мыслей. В ожидании повозки, которая могла прибыть за ней по срочному делу, Николина привела себя в порядок, перевязала волосы так и не возвращённой лентой от штор — в голове появилась пометка обратиться с этой проблемой к Якиму — и снова вернулась к вчерашнему занятию — засела за проверку написанных ранее рассказов. За этим Николину и застал Яков уже ближе к обеду, приглашение на который она проигнорировала. Долго ждать блестящего карьериста не пришлось — явился Гуро довольно рано, хоть Николина ожидала и более позднего визита. К примеру — завтрашнего. — Как можно было проигнорировать приглашение?! — сразу же перешёл он к делу, наглейшим образом переставив кресло ближе к Николине и по-хозяйски расположившись на нём, закинув ногу на ногу. Гоголь проводила взглядом пожавшего плечами Якима и упёрлась взглядом в подошву чужого сапога, даже не отложив бумаги. Подошва была чистой, несмотря на погоду за окном — постарался явно любящий чистоту старый слуга. — Николина Васильевна, плохо. Так делать категорически нельзя, иначе я очень расстраиваюсь. — Знаю я ваши обеды: сначала бы нагло украли еду, а после наверняка бы заставили по швейным ателье с вами бегать, — возвела Николина горе очи, между делом заметив, что Яков имеет на плечах новенький сюртук. Гуро удивлённо приподнял брови, и Гоголь снова уткнулась в текст. В прочем, сосредоточиться теперь явно не было никакой возможности. — Откуда вы знаете про ателье? — поинтересовался Гуро удивлённо, а после тряхнул головой, словно решив не придавать колкости Гоголь значения. Снова захотелось оглядеть потолок. — Николина, душа моя, я не просто так ведь позвал вас сегодня к себе! Вечером будет собрание Тайной канцелярии. Адрес сказать не могу, так что ждите меня в гости — Александр Христофорович мне поручил вас сопроводить. Возражений, я надеюсь, не имеется? — Дарёному коню, Яков, — склонила Николина голову, не договорив. В воздухе повисло ироничное признание Гуро не лучшим кандидатом на роль провожатого. Гоголь решила, что можно разбавить это вполне себе нейтральными темами, но изо рта сами по себе стали вырываться насмешливые вопросы, сдерживать которые она особо и не хотела. — Вы верхом заедете? Или в повозке? Мне сразу одеваться нормально или перед поездкой вы всё равно затащите меня в ателье? И ещё… — Яхонтовая, угомонись, — возвёл горе очи Яков. Тяжело вздохнув, он откинулся на спинку кресла, развалился так, словно это кресло принадлежало ему, и прикрыл глаза. — Нормально одевайся, нормально — так уж и быть, в ателье поедем на следующей неделе. Но не вульгарно, дорогая моя. А лучше Якима попроси тебя одеть, его вкусу я доверяю куда больше. К слову, приготовься получить небольшой от меня презент. — «К слову»? И с каких это пор «тебя»? — С таких. С этих самых. Обед-то будет или нет? — Доброй вам дороги. Обедом Якова всё-таки пришлось накормить, потому что в правила Якима отпускать гостей голодными не входило, даже если гости были личностями сомнительными. Гуро ко всему прочему вёл себя как ребёнок: ковырялся в еде, стаскивал черновики, расположенные на столе перед Гоголь, болтал конечностями и всячески пытался привлечь к себе внимание. После его долгожданного ухода Николине пришлось повозиться с ещё одним любителем лезть в чужие дела, потому что собраться самой Николине позволять никто не собирался. — Яким, отцепись ты со своими красками! — негодовала Гоголь, из последних сил сдерживая желание убежать от своего верного слуги и в случае дальнейшей погони продолжать скрываться по всей усадьбе. — Или что это у тебя там вообще? — С сединой не пущу! — протестовал Яким, помешивая неизвестную Николине чёрную субстанцию в баночке. Гоголь то и дело обходила стол, что отвлекало доблестного защитника от предрекаемых им самим косых взглядов и заставляло обходить стол следом, пытаясь к Николине приблизиться. — Вот хоть убейте, Николина Васильевна, где ж это видано, на глаза попадаться большому начальству в таком виде? — Ты накрась меня ещё, чтобы я блистала там, — ехидно подсказала Гоголь и тут же об этом пожалела, потому что Яким явно был настроен и на это тоже. Ситуацию следовало немедленно исправлять, потому что бросаться в глаза большому начальству матрёшкой желания не было никакого. — Глядишь, ещё и спою. — Накрашу, барыня, не сомневайтесь. — Чего? Нет! — На табуреточку садитесь, — распорядился Яким, кивнув головой в сторону табурета, который Николина прошла в очередной раз, — пока я вас краской не облил. Тогда и сами не захотите пойти. — Николина аж замерла от возникшей перед глазами картины. По телу прошла тяжёлая волна ужаса, сконцентрировавшись в груди здоровенной каменной глыбой. Стало не хватать воздуха, а шантажист продолжал, как ни в чём не бывало. — Выбирайте: аккуратно всё, красиво. Или с черномазым лицом. А отмоется не сразу, это вы учтите у меня! — Подлец! — выдохнула Гоголь, как только смогла хоть как-то овладеть онемевшим от переполнивших её чувств языком. — Я на тебя маменьке пожалуюсь! — А она мне только спасибо скажет, — отмахнулся Яким, ещё больше погружая Николину в состояние безысходности. Господи, пойдёт на тайное собрание уважаемых в обществе людей накрашенной. Сразу подумают все, что кроме милого личика у неё ничего и нет, так ведь это не правда! — Давайте-давайте, барыня. Считаю до трёх. Один. — Чёрт с тобой, прохиндей, — фыркнула Николина, опускаясь на табурет нарочито шумно. «В конце концов, — подумала она с наигранной оптимистичностью, — Яким из меня куклу никогда не делал. Если что и подкрашивал, то это было совершенно не заметно, поэтому всё в порядке». Переживала Николина ужасно из-за этой неизвестной чёрной субстанции, но стойко терпела всё, что приходилось чувствовать, пока слуга приводил её волосы «в порядок». Но всё в конечном счёте выглядело лучше некуда. За терпение Николине воздалось: смотрелась она привлекательно и свежо, но нисколько не ветрено. Гоголь и сама удивилась, увидев в зеркале, как она может выглядеть. А, главное, вид её был нисколько глазам не навязчив. Вернувшийся вечером Яков старания Якима тоже похвалил, а его обещанный презент выглядел довольно стильно и Николине понравился. Прямо с порога коллега протянул ей тонкую изящную трость, очень похожую на его. Сопроводил он этот широкий жест констатацией следующего факта: с большим кинжалом или саблей в столице малоизвестная девица будет выглядеть нелепо и настораживающе. Испробовав спрятанный в трости тонкий клинок, Николина решила пока что брать её с собой на всякий случай, но пообещала себе выбить у Бенкендорфа что-нибудь интересное из разряда сабель. Она уже присмотрела пальто, с которым трость будет смотреться идеально, но Яким, увидев это, презент тут же конфисковал, чтобы Николина не дай бог не взяла его с собой на свои тайные собрания. Яков на это заявление отреагировал лишь приподнятой бровью, и Гоголь пришлось пожимать плечами, а после тет-а-тет объяснять, что «тайными» собрания Яким назвал лишь потому, что она просила никому о них не рассказывать. Драться со своим слугой, а после искать спрятанную где-то в глубине дома трость Гоголь не хотелось, поэтому вышла Николина в свет дамой привлекательной и совершенно безоружной. На месте они оказались за полчаса до начала собрания. Яков, будь он не ладен, остановил повозку у главного управления, а после с самодовольной ухмылкой достал из кармана пальто широкую чёрную ленту. Николина пообещала себе, что в случае какого-нибудь подвоха выхватит у Якова трость, а после разукрасит одну из порозовевших от холода щёк в яркий алый. Потом Гоголь своим уступкам возмутилась: она не подставит свои глаза для повязки, ну уж нет! И пускай Гуро обматывает себя сам, в конце концов, мало того, что нанесённая Якимом косметика может размазаться, так Николина вообще-то тоже является полноправным членом Тайного общества, хоть на собраниях пока и не была. И её пригласил туда сам Бенкендорф! Выхватив ленту из рук самодовольного сыщика, Николина подалась вперёд и зашипела во всё ещё рассеянно улыбающееся лицо: — Вы не посмеете вести меня, куда ваша душа пожелает. — Бросьте, яхонтовая, ну пошутил я, что уж теперь поделать? — поднял Гуро руки, как бы сдаваясь. Гоголь свой гнев нисколько не убавила, а даже совсем наоборот. — Как вы вообще посмели такое мне выкинуть? — поинтересовалась она едко, отодвинувшись подальше и выхватив вместе с этим из рук Якова блеснувшую в свете луны трость. Раздался лёгкий скрежет металла, брови Гуро удивлённо взлетели вверх. — Ещё одна подобная шутка, и вы лишитесь своего длинного языка. — Не угрожайте тем, что выполнить вы не сможете, яхонтовая, — посоветовал Яков, нисколько не изменившись в лице. Гоголь тяжело выдохнула, с тем же скрежетом возвращая лезвие обратно и ударяя тростью по мостовой. — Идёмте лучше, дорогая. Познакомитесь с кое-какими людьми перед началом, я представлю им вас. Так и не отдав Гуро его трость, Николина фыркнула, стараясь вложить в этот звук как можно больше презрения, а после направилась в сторону Третьего отделения. Подумалось, что Яков поймает её сейчас под локоть и поведёт в совершенно другую сторону, потому что инцидент с лентой не должен был появиться вообще, если бы собрание проходило внутри. Однако Яков только догнал её и просто пошёл рядом, даже не удосужившись вернуть себе трость обратно. Почти разочарованная местом проведения собраний, Николина полностью передумала и очень удивилась, когда за непримечательной дверью подвала оказалось тёмное помещение, в котором обнаружилась секретная дверь. Уже за ней простирался просторный коридор с горящими по обе стороны факелами. Огонь слегка покачнулся от сквозняка, вызванного открытой дверью, а после снова притягательно запылал, разгоняя окружающий всё вокруг мрак. Далее был настоящий лабиринт — множество других дверей, находящихся вдоль коридора, попадались Николине на глаза. Вели они неизвестно куда, и Гоголь невольно сравнила это место с муравейником. В самом конце коридора оказалась очередная дверь, ничем не отличающаяся от предыдущих помимо того, что за ней тихо играла музыка и велись неспешные разговоры неизвестно о чём. «Вот и пришли», — подумала Николина, испытав при этом немного смешанные чувства. Стоило ли ей бояться или радоваться? Из пальцев деликатно вытянули всё ещё холодную металлическую трость. — Николина Васильевна, — сказал Яков, обернувшись к ней и перехватив свою любимую часть гардероба другой рукой. Выглядел он непривычно серьёзно, поэтому сначала скептически настроенная Гоголь приподняла бровь и приготовилась услышать что-то важное. — Здесь нет правил, привычных вам. И то, чему обучал вас Бинх, ничем не поможет — всё решают связи, которых у вас пока не особо много, давайте откровенно посмотрим на вещи. Николина на это ничего не ответила, посчитав заявление Гуро очевидным. Потом, правда, стало немного не по себе от всей глубины произнесённых слов. Гоголь слегка запаниковала — у неё есть одобрительное отношение Бенкендорфа, но при этом она очень даже сплоховала в тот раз, раскрыв общество Мёртвых душ. А что, если кто-то оттуда тоже состоит в Тайном обществе? Ладно, от Диканьки до Петербурга было далеко. Но что, если всё-таки тут какие-то знакомые или друзья тех, кто был позорно пойман Николиной в том публичном доме? Хотя Бенкендорф всё замял, а это означало, что влияния у него здесь было больше, чем у кого бы то ни было. Всё равно следовало быть бдительной и осмотрительной. — Поставьте себя правильно, душа моя, — напутствовал Гуро, внимательно разглядывая её озадаченное лицо. В голове сам собой возник вопрос, требующей немедленного решения: «Как поставить себя будет правильней?» — Иначе они вас просто съедят. Больше ничего не сказав, Яков развернулся и толкнул дверь внутрь. Та бесшумно отворилась, но для Николины так было даже хуже, потому что занять себя в такой ответственный момент ничем не получилось. Все взгляды устремились в их сторону, и Гоголь вдруг поняла, что правильно в тот день оставила в жертву Данишевской именно Оксану: без Гуро, почти закрывающего её своей спиной, Николина едва ли справилась так же хорошо. Почти сразу музыка возобновилась — играл на пианино довольно привлекательный на вид молодой человек, возрастом не намного старше её маменьки. Вторым, кого заметила решившая мельком пробежаться взглядом по всем участникам собрания Николина, был Бенкендорф. Граф, встретившись с ней взглядом, кивнул своему собеседнику — тоже привлекательному, чёрт бы их всех побрал, молодому человеку, точно не старше Эраста Петровича — и направился в их с Гуро сторону неспешным шагом. Яков взял Николину под локоть и завёл внутрь. Дверь за ними всё также бесшумно захлопнулась, отрезая компанию самых влиятельных людей и Гоголь от всего остального мира. Мигом заволновавшаяся Николина сделала как можно более расслабленное и спокойное лицо — поставить себя правильно. — Добрый вечер, Николина Васильевна, — поздоровался первым делом подошедший граф. «Поставить правильно, поставить правильно», — билось набатом в голове. Николина едва заметно улыбнулась, невзначай вытащив из хватки Гуро свою руку и пообещав себе встать чуть позади, как только появится такая возможность. А может всё-таки немного поволноваться внешне? — Как добрались? Яков Петрович выкинул что-нибудь? — Полагаю, мы от этого оба только приобрели, — скромно улыбнулась Гоголь, на Гуро стараясь не смотреть вообще. Имела в виду она, разумеется, опыт, но чёрная лента своим незначительным весом заполняла карман оставленного в гардеробе пальто, заставляя вспоминать всё негодование, почувствовавшееся тогда у входа в управление. Хотя, с другой стороны, вопросом по поводу ленты можно было теперь Якима не тревожить. — Добрый вечер. — А вы заметно помолодели, — отметил Бенкендорф, одарив мимолётным взглядом малость небрежно собранные на макушке у Николины волосы. Гоголь смутилась, припомнив, какие сейчас причёски в моде. С другой стороны, она ведь шла сюда не изображать иллюстрации новых французских журналов, а незаметно посидеть и послушать, что здесь вообще обычно происходит. Незаметно, разумеется, не получалось — то и дело немногочисленные господа бросали в их сторону любопытные или изумлённые взгляды. Вообще, раз Яким сделал эту причёску, значит так и надо было. Вот и всё. — Все мы безумно молоды на фоне Якова, — отметила Николина словно невзначай и тут же представила, как бы ужаснулся от её дерзкого заявления Яким. Вот и пошутила с главой жандармерии и Третьего отделения, Николина, какая же умница! Язык прикусить Гоголь не успела, дополнила то ли из вредности то ли из глупости: — Как младенцы. Бенкендорф перевёл заинтересованный взгляд на Гуро, ожидая его реакции. Николина подумала, что можно в таких ситуациях и воззвать к Господу. Или к дьяволу, кто ей там больше соблаговолит? Сердце бешено стучало в груди, почти заглушая остальные звуки. Николине стало страшно, что сейчас произойдёт нечто из ряда вон. А потом уже саму Гоголь — вон. Яков же криво улыбнулся, как заметила Николина через мутную пелену, возникшую перед глазами, но предпочёл ничего не комментировать. Пауза немного затянулась. Гоголь воззвала к папеньке, решив, что он её точно направит куда надо. И, может, из пекла на её общество посмотрит. Там ведь наверняка всего расклада не видно, глядишь и возгордится. — Жалеете о рекомендациях, Яков Петрович? — поинтересовался Александр Христофорович, решив-таки паузу прервать. Запрятанные за тонким слоем белой пудры пылающие щёки явно побелели, краски схлынули с лица Николины, она затаила дыхание и, кажется, почувствовала головокружение. Обмороком это, разумеется, не сулило — а жаль, склонность к обморокам у дам сейчас была в моде, судя по прочитанным ей недавно Якимом журналов. — Денно и нощно, — отрапортовал Яков с невозмутимым выражением лица. Стоило Николине услышать этот голос, полный иронии, стало гораздо лучше. Верить Гуро, конечно, не следовало ни в коем случае, но сейчас доверить её выпутывание и презентацию так хотелось. «А что, если в самом деле поможет?» — спрашивала сама у себя Николина и тут же злилась на свою наивность — уж этот её подставит, как только ветер в нужную сторону повернётся. — Понимаю, — кивнул Бенкендорф. — Но, в любом случае, судьба Николины Васильевны в моих руках, — последовало заявление. Груз с плеч Гоголь упал уже в который раз, она снова мельком взглянула на находящихся здесь людей, незаметно прислушивающихся к их разговору. Не такие уж они и страшные, даже если и опасные. В конце концов, Бенкендорф заступился за неё перед огромным количеством этих Мёртвых душ, а тут их всего-ничего — человек пятнадцать вместе с ними. И Гуро пока что ей покровительствует. «Надолго ли?» — уже другой вопрос, а пока нужно было пережить этот день. — Будет даже интересно послушать, что она о вас ещё сможет сказать. — Вам лучше не слышать этого, Алексан Христофорч. Поверьте, — легкомысленно заявил Яков, и Николина окончательно почувствовала себя спокойно. Так, как ощущают себя дети, выведенные куда-то в сопровождении родителей и знающие, что их точно смогут от всего защитить и решить любую возникшую у них проблему. Николина снова почувствовала себя как в присутствии папеньки, немного скрытая Яковом и почти заслонённая от других стоящим перед ними Александром Христофоровичем. — Бросьте, Яков Петрович, — отмахнулся Бенкендорф. Николина сделала себе немаловажную заметку: по одному только имени в присутствие всех, находящихся здесь, Якова не называть. На всякий случай. — Уверен, увлекательных историй до неприличного много. О всех этих ваших случаях. Яков ещё что-то сказал, но Николина этого не услышала. Судорожно вцепившись в подол платья, она так и замерла, задержав и дыхание: в прошлом собеседнике Бенкендорфа, сейчас что-то диктующем единственному кроме пианиста сидящему человеку, угадалось смутно знакомое лицо. Гоголь была в ужасном смятении и не знала, что бы ей предпринять. Она надеялась, что предпринимать не станет ничего. Взгляд от императора всероссийского оторвать получилось с огромным трудом. «Стоило снять парадный костюм, в котором он на всех портретах, так сразу и не узнать», — с ноткой истерики усмехнулась про себя Николина, сетуя на свою невнимательность. Решив обдумать это после, она вернула взгляд на Александра Христофоровича. — Да, теперь я с вами точно не соскучусь, уважаемые, — завил Бенкендорф, дёрнув уголком губ. В этом едва заметном движении угадывалась улыбка. — Главное, чтобы голова работала так же, как язык: быстро и метко. Только, Николина Васильевна, вы с императором так не шутите, мне бы не хотелось лишиться адъютантки в первую же неделю. — Как вам угодно, господин Бенкендорф, — согласилась Николина. Александр Христофорович кивнул, после вытащил из специального кармашка золотой брегет и мельком посмотрел на время. Гоголь по его лицу, почти не изменившемуся, поняла, что пора было начинать собрание. В голове появилась ещё одна пометка: научиться как можно лучше понимать эти почти незаметные эмоции. В дальнейшем подобный навык мог сослужить хорошую службу. — Разумеется, — кивнул Бенкендорф. Он захлопнул брегет, вернул его обратно на место и, мельком взглянув на заканчивающего композицию пианиста, посмотрел на Якова с Николиной. — Что ж. Думаю, скоро пора будет начинать. А пока — располагайтесь.

~0~

Пианист закончил свою игру, и все стали располагаться за одним большим круглым столом, стоящим немного в отдалении от центра. Николина уселась возле Якова, исподтишка осматривая остальных: император вместе с Александром Христофоровичем куда-то вышли, пианист сел через человека от неё, ещё один светловолосый и более пожилой, хоть и не настолько, как Яков, мужчина опустился возле двух свободных кресел. С другой стороны от мест Бенкендорфа и императора опустился хмурый джентльмен с аккуратной бородой. Все каким-то образом разделились на небольшие группы и продолжили о чём-то тихо переговариваться. — А что там с Соболевым? — спросил один из влиятельных господ, сидящий прямо возле Николины. Смотрел он при этом на человека, сидящего от Якова справа — господин с аккуратной бородой и неизвестным пока именем выглядел довольно грозно, величественно, и ответил на его взгляд так пронзительно, что Николина на его месте непременно бы убежала. — Вы где, уважаемый, вообще находились? — поинтересовался он укоризненно в ответ. Николина, не скрываясь, заинтересованно поглядела в его сторону, Гуро тоже едва заметно повернул к нему голову. Рассказчик нисколько пристальному вниманию не смутился. Гоголь стала припоминать, видела ли она его где-нибудь — вроде да, а вроде и нет. — Об этом разве что глухой не слышал — всё вышло, как и было запланировано. Один молодой человек, правда, всё пытается чего разнюхать. Яков Петрович, — обратился говоривший к Гуро. Николина перевела взгляд на коллегу, пытаясь уловить реакцию. Её почти не было, только тёмные брови едва заметно нахмурились. — Яков Петрович, дознаетесь, кто такой будет? — Что, Фандорин? — тяжко поинтересовался Яков, словно даже не удивившись. Николина же наоборот удивлённо приподняла бровь. Куда это Эраст Петрович успел залезть? Уехал ведь всего на день раньше, чем они, и уже какое-то дело. Да ещё и государственной важности, раз об этом говорят здесь. — Фандорин, — подтвердил рассказчик, дополнив это ещё и кивком головы. Николина про себя тяжело вздохнула из-за лёгкого волнения, возникшего в отношении залезшего куда-то не туда Эраста Петровича. Ну как малое дитя, честное слово! — Этот ваш чиновник особых поручений. — Ну не такой уж он и мой, Кирилл Александрович, — хмыкнул Яков, и Гоголь про себя ахнула узнав, наконец, в говорившем его высочество, командующего императорской гвардией. — Отстранить его, посадить на домашний арест — всего-то. Кирилл Александрович, мне вам что ли объяснять, как с такими работать? На службу я Фандорина не брал. Кстати, — растянув на лице довольную ухмылочку, Яков посмотрел прямо на Гоголь. Этот взгляд Николине совершенно не понравился, как и внимание остальных, учувствовавших в этом разговоре, внезапно переключившееся на неё. — До чего вышло грубо. Познакомьтесь, это — Николина Васильевна Гоголь, как раз с нашим дорогим Эрастом недавно работала над делом о Всаднике. Кирилл Александрович кивнул, словно уже знал Николину, попросил Якова представить его официально, быстро поцеловал ей руку и откланялся, пояснив, что надо бы уже позвать сюда Бенкендорфа и Николая Павловича, чтобы, наконец, начать собрание и обсудить детали, добытые от Елизаветы Андреевны Данишевской. — А вы, Яков Петрович, свои обязанности уже перекладываете на юных дам? — фыркнул господин, расспрашивающий о Соболеве. Николина попыталась понять, кем является он. Вот как, чёрт побери, их всех звать? Совершенно не понятно. — Я, признаться, даже не удивлён. — Даёт дорогу новым дарованием, по всей видимости, — повернулся к ним пианист, всё прежнее время выглядевший совершенно не заинтересованно в их беседе. Он играючи — Николина удивлённо приподняла брови на столь необычный в этом месте и с этими людьми жест — подтолкнул говорившего локтём и растянул на лице пакостливую улыбку. — Поучились бы, господин Опраскин. — Равняться на Гуро? — недоверчиво скривился Опраскин — вот какой была фамилия у господина, расспрашивающего о Соболеве. Яков коротко хмыкнул. — Нет уж, увольте. При всём уважении, находимся мы немного на разных ступенях… — Развития? — подсказал весельчак. Николина едва сдержала смешок и мигом спрятала невольно растянувшуюся на лице улыбку. Неужели, кто-то мог язвить также, как и Яков с абсолютно невозмутимым выражением лица? Да ещё и в таком месте, с такими людьми. Кем этот загадочный пианист был? Августейшей особой? — Вам, Опраскин, до Гуро далеко, при всём уважении. — Я бы попросил без подобных заявлений, Браницкий, — холодно отреагировал на это заявление Опраскин. — Имейте в виду, что находитесь вы сейчас не в одном из тех провонявших трактиров, что вы так любите посещать. — Что поделать, Сергей Аркадьевич, — пожал плечами пианист, раскаявшимся хоть на немного он не выглядел. — Такая уж у меня работа, полевая-с. Не то что во дворце просиживать, я извиняюсь-с… В прочем, не будем при дамах. Николина Васильевна, а что вы можете сказать об Эрасте Фандорине? — быстро перевёл он тему, совершенно не пытаясь сделать это незаметно. — Как работающий с ним человек, разумеется. — Эраст Петрович довольно способный сыщик, — не стала никак приукрашивать или изворачиваться Гоголь. Вместо этого она пыталась припомнить господина, чью фамилию уже успела позабыть, в Третьем отделении. Никогда этот острый на язык очаровательный пианист мимо неё не проходил, и уж тем более об этой эпатажной личности никто при ней никак не отзывался, как о том же Гуро. Гоголь подумала, что всё это — довольно странные стечения обстоятельств. — Прошу прощения, а вы?.. — Это Ярик, наш старый шут, — недовольно представил их собеседника Гуро, уловив смысл до конца не озвученного вопроса. Выходит, Яков этого интересного субъекта знал. Гоголь снова удивилась, и дело на сей раз было даже не в нелицеприятном отзыве — старый шут был довольно молод. Увидев его поблизости, Николина осталась при своём первоначальном мнении: возрастом улыбчивый господин наверняка был чуть старше её маменьки и выглядел самое большее лет на сорок. — Это ты здесь старый шут, Яша, — легкомысленно отмахнулся совсем не оскорбившийся остроязычник, а после с гордостью выпятил грудь, словно бахвалясь, и очаровательно улыбнулся. — А моё имя — Браницкий Ярослав Владиславович. Флигель-адъютант его величества Александра Павловича, царство ему небесное. И тебе, Яш, кстати, тоже. Заранее. — Премного благодарен. Они поговорили ещё немного. Оказалось, что Ярослав Владиславович несколько лет работал только на Тайную канцелярию, но около двух недель назад решил, что ему следует немного разбавить свою жизнь, поэтому определил себя в Третье отделение расследовать различные мелкие дела. — Это, можно сказать, моё хобби, — поделился он, а после снисходительно улыбнулся на нахмуренные в непонимании брови Николины. — Этим словом обозначается любимое дело. Лоуренс Стерн «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», тысяча семьсот пятьдесят девятый год. Не читали, нет? Занятное произведение, советую. Вскоре они снова вернувшись к обсуждению Соболева. Яков присоединился к разговору с Ярославом Владиславовичем и Сергеем Аркадьевичем, наглейшим образом перегнувшись через Николину. Слушать и иногда отвечать этим людям оказалось до одури увлекательно и привлекательно, поэтому к началу собрания Гоголь была известна некоторая часть биографии господина Браницкого, большая часть давних шуток про Гуро и вся история «белого генерала», «русского Ахиллеса», героя Плевны Михаила Соболева, умершего давеча от сердечного приступа. О странных обстоятельствах и том, что расследует это дело Эраст Петрович, Николина тоже узнала более подробно и немного заволновалась. Яков на это довольно блестел глазами, а Ярослав Владиславович про это даже пошутил, уловив момент отвлечённости Николины. — Понимаю, милейшая моя, — сочувственно вздохнул он, перегнувшись через Сергея Аркадьевича и сжав её лежащую на столешнице ладонь. — Эраст Петрович всяко привлекательней своего старшего родственничка, на него-то даже смотреть больно — того и гляди, развалится. — Эраст разве что с вами сравнится, Слав Славыч, — фыркнул на это Яков, шлёпнув по ладони, всё ещё лежавшей на руке Николины. Браницкий тут же её одёрнул и стал показательно растирать. — Оба лезете куда не нужно и пытаетесь откусить непосильный вам кусок. Один Бриллинг со своим Азазелем чего стоил. Уж я не хотел бы, Ярик, чтобы ещё один действительный тайный советник взлетел на воздух со всей своей семьёй и пожитками. Николина удивилась сразу нескольким вещам: серьёзности Якова, некоему Азазелю и Бриллингу, которого пару раз при ней прежде упоминали, указывая его исключительно, царство ему небесное, замечательным сыщиком. Ещё удивило упоминание взлетевшего на воздух — явно взорвавшегося — действительного тайного советника. Николина помнила упоминания о чём-то таком коллегами папеньки много лет назад, шесть или семь. Ужасный был случай, но полностью Николина не услышала, потому что её тогда у кабинета папеньки нашёл Яким и утащил упражняться в чистописании. — Я-то за генеральскую дочь выходить не собираюсь, да и тайные организации раскрывать тоже. Подумаешь, уколол тебя немного. Теперь что ли обжаться? Или ты просто стариной решил тряхнуть, Яш? — захихикал Браницкий, всё ещё потирая ушибленную ладонь. Гуро закатил глаза. Он уже открыл рот, чтобы что-то ответить, но тут в зал собраний вернулся Кирилл Александрович. За ним следом зашёл император — все тут же поднялись на ноги, Николина последовала их примеру — и Александр Христофорович. Перед собранием Александр Христофорович представил всем Николину официально, а после представил всех присутствующих ей. Гоголь честно пыталась запомнить всех, но в итоге имена некоторых так и не задержались в памяти. На самом собрании обсуждали секрет бессмертия. Это для Гоголь было ожидаемо, а вот осознание того, что после небольшой лёгкой беседы среди самых влиятельных людей империи ей будет вполне удобно и комфортно, оказалось довольно удивительным. Слушать размеренный и успокаивающий голос Бенкендорфа, ощущать исходящее от сидящего рядом Якова тепло и ловить на себе время от времени озорной взгляд Ярослава Владиславовича — всё это заставляло Николину чувствовать себя на своём месте. И люди, что её окружали, не казались страшными или опасными, как в самом начале. Возможно, следовало быть более настороженной, но Гоголь сейчас отдавалась моменту. Николина старалась слушать очень внимательно, в дискуссии не влезала, позволяя всем высказаться самим. К тому же, она слышала когда-то от маменьки, что лучше немного помолчать, чтобы создать впечатление умной барышни, разбирающейся в предмете разговора. Довольно глупое, по мнению Николины, правило, но сейчас она им решила воспользоваться — в конце концов, окружающее её сейчас общество просто обязывало это сделать. Пару раз, правда, Николина шепнула своё немногословное мнение на ухо Гуро. Это почти сразу замечал Ярослав Владиславович, и на его лице растягивалась заинтересованная улыбка. Этот же ироничный господин колко отметил некоторые невероятные моменты, связанные с Данишевской. — Как на неё вышли-то в итоге? — поинтересовался он уже почти в самом конце, лениво постукивая пальцами по столешнице. Некоторые участники собрания уже бросали на Ярослава Владиславовича сдержанно-недовольные взгляды. — Эрастовская карма на Елизавет? — Гоголевская, скорее, — парировал Гуро, и Николина интуитивно поняла, что на этом моменте ей необходимо покраснеть. После все присутствующие обратили на неё своё внимание — взгляды от вопросительного до изумлённого заставили бы покраснеть даже против желания. Николина демонстративно впилась в Якова ледяным взглядом, между неловкостью и яростью выбрав второе, но подлец нисколько не смутился. — Знаете, а наблюдать это было очень даже занятно. — Яков Петрович, не мелите чепухи, — тихо сказала Николина невозмутимым голосом, склонившись к Гуро поближе — это, разумеется, слышали все, поэтому намеренно привлекать внимание громкостью она не хотела, а отмолчаться было выше её сил. — Яш, как дурачок, в самом деле, — хмыкнул Браницкий. Николина перевела взгляд, теперь удивлённо посмотрев на Ярослава Владиславовича. — Возможную личную жизнь молодых женщин обсуждают только другие женщины. Или умственно недалёкие люди, которым пообсуждать больше нечего. Низко, Яша, очень низко. — Ярослав Владиславович, напомнить вам правила общества? — приподнял бровь Бенкендорф, по всей видимости, недовольный тем, что время императора тратится на слушанье всяких глупых перепалок. Николина неловко опустила глаза, но недовольства в свою сторону не ощутила — повезло ей с собеседниками, ничего не скажешь. — Никаких оскорблений или переходов на личности, мы здесь собираемся для более высоких целей. Хотите собачиться — собачьтесь за пределами управления. И, разумеется, так, чтобы этого не слушали представительницы слабого пола. Далее всё прошло более чем нормально. Николина положению вещей приятно удивлялась: консерватизм Бенкендорфа в совокупности с согласием пустить её на службу было лучшим компромиссом, на который она хоть когда-нибудь могла рассчитывать. Никто съедать её пока что не собирался, как предупреждал Яков. С другой стороны, возможно Гуро и сам не мог предположить, что многие будут относиться к ней достаточно благосклонно. Николина видела, что некоторые пока не очень довольны столь экзотичным пополнением тайного общества, но сама себе она со временем пообещала это исправить. Из всего собрания Гоголь вынесла мысль, что бессмертие в случае Данишевской было явлением довольно редким и опасным, а распространить или передать его нескольким людям пока что являлось затруднительным. Николина прикинула про себя, что загадка наверняка кроется в силе предсмертного проклятья — о нём упомянул Бенкендорф. Значило ли это, что Елизавету вполне можно было убить, чтобы она наслала проклятье на Тайное общество? Кинжал Басаврюка с этим вполне мог справиться, и именно так можно было передать бессмертие. Свои мысли Гоголь решила оставить пока при себе, поскольку зла Елизавете не желала, как и человеку, который мог стать следующим хранителем этого страшного дара. После собрания Яков представил Николину его величеству, сделав это совершенно неожиданно для Гоголь — она полагала, что представление, о котором ей говорили ранее, прошло ещё в начале собрания. Новая адъютантка Бенкендорфа даже не успела толком поволноваться заранее, поэтому с Николаем Павловичем вела себя глупейшим образом: сначала удивлённо хлопала глазами и протянула ладонь, которую Николай Павлович невозмутимым образом поцеловал, а после кивала и улыбалась, пытаясь вникнуть в суть слов, которые ей говорили. — Что ж, — подвёл Николай Павлович итог спустя несколько малозначительных реплик. Сердце Гоголь, отбивающее где-то в животе и вызывая лёгкую волнительную тошноту, забилось ещё и в ушах, мешая разобрать слова. — Надеюсь на то, что мы не зря решили дать вам шанс, Николина Васильевна. — Я тоже надеюсь на это, ваше величество, — улыбнулась Николина, думая в этот момент только об одном: сильно ли натянуто звучит её голос? Казалось, что он вот-вот лопнет, словно струна, но никто вокруг этого словно не замечал. Когда его величество откланялся, Яков с вполне довольным видом похвалил её за очарование и умение держаться, а после одобряюще сжал ей плечо. Николина этот момент решила, что прозвучала нелепая шутка, но Гуро выглядел серьёзным и весьма довольным. Стоило отдать ему должное, безоружную Николину он после собрания проводил до самого дома, правда после с невинной улыбкой посетовал, что ходить по улицам уже достаточно поздно, а живёт он далековато. Пофыркав и съязвив, что ночевать Яков может и на улице, Николина пригласила его зайти — всё-таки уже правда было далеко за полночь. Перед приглашением она обозначила: гостеприимства ждать Гуро не следует, так как Яким давно спит, а вот расположиться в гостиной можно. Расстелив себе самостоятельно, разумеется. Показав, где и что находится, и проводив внезапного гостя до гостиной, Николина в абсолютно потерянном состоянии зашла в спальню, скинула вещи и упала в уже расстеленную Якимом кровать. Бездумный взгляд нашёл камин с догорающими углями.

~0~

На следующее утро Яким охал и вздыхал, порхая по усадьбе в поисках каких-нибудь доказательств того, что Николина своё сознание ещё не потеряла. Сама Николина и Яков, ночевавший тут же, провожали его заинтересованными взглядами. Гуро пару раз даже просил у камердинера прощения, объясняя свою причину нахождения здесь, но Яким понимать этого не хотел и, по всей видимости, собирался написать жалобу Марии Ивановне. Гуро на этом моменте решил ретироваться, но всё тот же Яким посадил его за стол и без завтрака отпускать категорически отказался. В самый разгар завтрака Яким с невозмутимым видом сообщил о новой корреспонденции. В ней Александр Христофорович Бенкендорф высказывал похвалу за правильное позиционирование себя перед его величеством, а также явно намекнул, что пора было выходить на службу. Так Николина и решила поступить, отложив черновики на будущее. В конце концов, никуда ведь они не денутся, не так ли? Зато в случае чего будет чем заняться при необходимости перевести дух и отвлечься. Следующие два дня беспрерывно лил дождь. Яким приезжал в отделение с едой, потому что Николина задерживалась из-за документаций и обсуждением насущных проблем, коих оказалось на удивление много. На третий день он приехал гораздо раньше — заранее — и умудрился познакомиться с некоторыми другими слугами, тоже оказавшимися в тот день в управлении с едой — среди них кормление бар и барынь оказалось обычной практикой. Яким снова Николину удивил, умудрившись произвести хорошее впечатление на вечно ворчливого (по заверениям стоящего у входа вахмистра Михаила Алексеевича) Ефрема Прокопьевича — камердинера господина Браницкого. Николина же ненавязчиво налаживала контакты в отделении и как можно больше времени пыталась проводить в кабинете у Бенкендорфа, помогая с приведением в порядок дел после волнующих событий в Москве. На четвёртый день интенсивной работы Бенкендорф невзначай упомянул, что Николине не помешало бы выделить собственный кабинет, а после оставил ей ключи от своего и уехал домой ещё до обеда, пояснив, что его ждут личные неотложные дела. Говорить Николине об ответственности за состояние кабинета и находящихся внутри вещей явно не было нужно, поэтому Александр Христофорович не стал себя этим утруждать, а Гоголь занялась работой ещё усердней, в тайне мечтая быть заброшенной куда-нибудь на ещё одно расследование. Настоящее. Как хотелось сейчас нацепить пальто, выйти на промозглую улицу под моросящий дождь и преследовать готовящих государственный переворот нигилистов. Хотя Бенкендорф считал иначе, справедливо полагая, что по такой ужасной погоде женщине лучше полевыми делами не заниматься — ещё простудится, ведь женский организм довольно слабый. Николина смирилась, что полноценное расследование у неё теперь будет только ближе к весне. После обеда дверь кабинета без стука начала медленно приоткрываться. Николина, замерев и напрягшись, вцепилась пальцами в перо, прикидывая, сможет ли она атаковать им в случае чего незваного гостя. Потом решила, что всё-таки нет. Зато можно было выбежать в коридор и начать громко кричать — это будет вполне себе спасительное действие. Николина одёрнула себя — Михаил Алексеевич бы кого попало в управление не впустил, ну что за глупости. А после дверь отворилась до конца, являя Гоголь вид мокрого от дождя и румяного от холода Ярослава Владиславовича. — А знаете ли вы, — начал он, словно нахождению Николины на месте графа Бенкендорфа нисколько не удивился, — милейшая Николина Васильевна, — Лёгким движением стянув с себя шапку, Браницкий тряхнул ей. Большие капли оросили пол. — Что наш общий знакомый, очаровательный по сравнению со своим задеревеневшим братом юноша, наш ловкач Эраст Петрович Фандорин, едва не погиб совсем недавно? Николина удивлённо отложила перо и пронаблюдала за тем, как Ярослав Владиславович проходит вглубь кабинета и присаживается в кресло, на котором во время присутствия здесь Бенкендорфа обычно сидела она. Мокрое пальто с шапкой в рукаве полетело на диван, сопровождаемое изящным жестом руки. Гоголь вдруг ужаснулась: такая погода на улице, так что же теперь с ковром! Но взгляд ни единого пятнышка грязи не заметил. — Михаил Алексеевич никого в грязной обуви не пускает, — пояснил Браницкий, угадав мучившие Николину мысли. — Даже его высокопревосходительству приходится сапожки чистить, это я вам точно говорю. Ну да бог с этой грязью, Николина Васильевна. Я про Фандорина поведать хотел. Чуть не погиб, представляете? Сразу скажу, что оставлять его в живых опасненько было. Мы с кое-кем, кто делом Соболева занимался, даже подумывали дать добро на устранение. Но как же вы взволнованно смотрели тогда! Скажете что-нибудь? — Так вы и без меня тут хорошо говорите, — попыталась пошутить Николина, растянув на лице вялую улыбку. Ярослав Владиславович словно ещё больше повеселел. — Бросьте дуться! — взмахнул он руками и важно поправил шейный платок. Николина усмехнулась более искренне этим актёрским повадкам. — Вот, улыбнитесь ещё больше. Эраст Петрович, разумеется, живёхонький. Только вот такая забавная история случилась. Хотел Яше про это рассказать, да только он не в духе последнее время: что поделать, старость берёт своё. У Соболева были деньги собраны для переворота, много денег. Целый чемодан, если изволите, почти миллион рублей. Он должен был пойти платой для нашего м-м… человечка. Но там кое-что не так пошло, и человечек наш погиб, а чемоданчик оказался у Эраста Петровича. Вы представляете, милейшая Николина Васильевна, наш Фандорин чуть с этим чемоданчиком в Париж не уехал — думал, мы его тут за знание правды приговорим. — Как такое возможно? — ахнула Николина, прикрыв ладонью рот. Факт того, что Эраст Петрович, вроде бы честный молодой человек, мог похитить так много денег и попытаться скрыться, с трудом Николиной воспринимался. Однако лгать у Ярослава Владиславовича никаких причин не было. Другой вопрос заключался в том, почему Браницкий ей вообще рассказывает об этом. — Подождите, а вы бы убили его? — У вас нет причин волноваться, — заверил её Браницкий, снисходительно улыбнувшись на то, как Николина в удивлении подалась вперёд. — Долгорукий ему предоставил протекцию, к тому же вывернул всё так, словно никто и не в курсе. Как же. В любом случае, пока про истинную причину смерти Соболева никто не болтает, никому ничего и не грозит. Хотел вам сообщить, что Эраст Петрович остался в Москве при генерал-губернаторе. И на письмо ваше он в скором времени ответит, по крайней мере, обязан. — Откуда вы?.. — ахнула Николина, на этот раз отпрянув на спинку кресла. Ярослав Владиславович обезоруживающе улыбнулся и развёл руками. — Такая работа, Николина Васильевна, — сообщил он мягким голосом и тут же поднялся на ноги. — Вы не бойтесь, я ничего не читал. Хотя соблазн, разумеется, был. По вам видно: прекрасно понимаете, что о некоторых делах болтать не следует. К слову, очень забавляюсь от того случая в Чёрном камне, это вы правильно тем невеждам задали. А то ишь чего удумали, разводить в Матушке-России всякие непотребства. — Это точно, — слабо согласилась Гоголь, плохо понимая, как вести себя с этим человеком. Наверное, насмешливости с её стороны он бы даже обрадовался, но она была и немного опасной, потому что в случае с Яковом всё было по обоюдному и негласному согласию в не причинении друг другу какого-либо психологического вреда, а вот Ярослав Владиславович в выражениях не стеснялся и мог в любой момент перейти в жестокое наступление. По крайней мере, Николине так казалось. — Выше нос, Николина Васильевна, — фыркнул Ярослав Владиславович и даже щёлкнул её по упомянутому носу, подавшись через стол вперёд. От неожиданности Николина никак не отреагировала. — Предлагаю как-нибудь вечерком выпить вместе кофию и обсудить некоторые ерундовые дела. В конце концов, поближе познакомиться. Ефрем мне вас рекомендовал как человека, сумевшего воспитать — ха-ха — замечательного камердинера. Так что отказа я не приму. Если какие-то будут вопросы, можете тоже обращаться ко мне. Ярик-справочник к вашим услугам. До встречи. — До встречи, — сказала Николина в ответ, задумчиво провожая движения чужих рук: вот они стаскивают с дивана пальто, а после вешают всё на предплечье и уже обхватывают резную деревянную ручку. Очнувшись лишь когда дверь за нежданным посетителем тихо прикрылась, Николина тряхнула головой и постаралась обратно вникнуть в содержимое лежащей перед ней бумаги. Эта бюрократия убивала, хотелось всё-таки на леденящий душу и тело ливень. Вскоре в Петербург приехал Бинх. Николина, на радостях подумывающая предложить пожить у неё, всё же сдержалась, предвидев реакцию на это Якима: «Ой, вот дядюшка ваш вам эту усадьбу приобрёл, а вы пускаете кого ни попадя. Не по-людски, Николина Васильевна, а вдруг слух какой нехороший пойдёт. Об этом подумали, м?» Поэтому, поздравив Сашу с возращением, Гоголь вернулась к своему привычному укладу жизни, и уже через пару дней её ещё больше понесло по течению службы. В какой-то момент, перебирая уже замучившие бумажки в своём собственном кабинете, Гоголь вспомнила Эраста Петровича. Если неделю назад он расследовал дело, то было ли у него время ответить ей сейчас? Или желание? Дошло ли её письмо до адресата вообще? В конце концов Гоголь перестала задавать себе эти глупые вопросы, оставив на эту тему лишь один, решающий всю эту неопределённую ситуацию: собрался ли Эраст Петрович вообще отвечать на её письмо, или он просто бросил его куда-нибудь в камин, как она поступила с письмом от Данишевских? — Так, — решительно сказала Гоголь, ударив ладонью по столу. «Вот Эраст Петрович сейчас наверняка бегает по всяким интересным местам», — подумала она с завистью, решив, что лучше страдать из-за неё, чем из-за неизвестности и чувства ненужности. О, она нужна, и ещё как! И если Фандорин ей не отвечает уже больше недели, значит он самый глупый глупец на всей этой несчастной планете. Убрав документы в стол и закрыв его на ключ, Гоголь схватила пальто, на мгновение выглянула в окно, выхватила глазами освещающую выпавший буквально сегодня снег луну и выскочила и кабинета. Домчавшись до другой двери, в которую прежде она не входила, Николина постучалась и без разрешения вошла внутрь. Хозяин кабинета был на месте, как и ожидалось — его возвращение чуть ранее Гоголь могла наблюдать за окном. — Доброй ночи, Ярослав Владиславович, — поздоровалась Николина, наблюдая, как в свете зажжённых свечей господин Браницкий сидит на диване и вычищает накладную бороду, в которой ещё меньше часа назад проводил какую-то операцию. — Николина Васильевна, — растянулась на лице Ярослава Владиславовича улыбка, но взгляда от своего занятия он не оторвал. — Вот так сюрприз. Какими судьбами? — Вспомнила о вашем предложении выпить как-нибудь вечерком по кофию, — заявила Николина несколько претензионно и присела на краешек пустого стола, на нём же расположив и своё пальто. — Вы наверняка замёрзли после вылазки. К тому же, я хотела обсудить бы кое-что. Некоторое ерундовое дело. — Внимательно вас слушаю, госпожа Гоголь, — поощряюще кивнул Ярослав Владиславович, отложив бороду на столик у дивана и подняв с него две кружки чего-то дымящегося. Это наверняка был кофий — поняла Николина, с удивлением придя к выводу, что её здесь сегодня ждали. «Либо он экстрасенс, либо уже вторую неделю берёт две кружки кофе», — тут же пришла к очевидным выводам Николина. Склонялась она больше ко второму варианту, но выглядел Браницкий так, словно уже знал всё, о чём она хотела попросить его. Это не пугало, но вызывало в душе чувство волнения. — Присаживайтесь, Николина Васильевна. Приняв кружку из рук, Николина рассеянно уселась прямиком на столешницу и только потом заметила лукавые огоньки в глазах своего собеседника. Показушно пожав плечами, он сел в кресло для посетителей и вопросительно приподнял бровь. Николина мигом вспыхнула, поняв, в каком положении они находятся друг к другу. Вихрем спрыгнув на пол, она скинула пальто на диван, обогнула стол и уселась в кресло хозяина кабинета. Кофий в оставшейся на столе кружке от всех этих махинаций опасно закачался, но не пролился. Браницкий открыто рассмеялся, в умилении сведя брови и запрокинув голову. — Ну перестаньте, — тоже засмеялась Гоголь, поняв, насколько забавный момент её жизни только что произошёл. Господи, неужели ей необходимо попадать в столь глупые ситуации? Или следует всё-таки лукавого о защите просить? Боже правый. — У меня, между прочим, очень серьёзная к вам просьба, Ярослав Владиславович! — Слушаю и повинуюсь, — легко согласился Браницкий, махнув ладонью в приглашающем жесте. Сделав глоток из кружки, он снова приподнял бровь, поощряя Николину высказать свою очень серьёзную просьбу. Вдохнув больше воздуха и, поймав глазами лукавый взгляд уже наверняка всё прекрасно понявшего господина Браницкого, Николина неосознанно взяла в руки кружку, чтобы хоть чем-то их занять. Тепло приятно согрело ладони. Гоголь сдержалась от того, чтобы приятно поморщиться — в кабинете было комфортно и уютно. Казалось, что Николина могла бы без какого-либо смятения поспать на диване. Делать она этого, конечно, не стала. Отпив для храбрости ещё кофия, она подалась вперёд и почти безапелляционно протянула: — Я хочу, чтобы вы взяли меня с собой на следующее задание. Мне с бумагами возиться ужа-асно скучно.