Белый олеандр. Killing romance

Начало учебного года уже маячило на горизонте, заставляя всех воспитанников интерната «Белый олеандр» впадать в откровенное уныние. Каникулы, проведенные в абсолютном ничегонеделанье, стремительно подходили к своему логическому завершению, оставив о себе лишь пару невнятных воспоминаний. Вообще-то, как это обычно бывает, на грядущий отдых возлагались большие надежды. Казалось, что уж этот-то отдых они запомнят навсегда и впечатлений останется море. Впечатлений... Не осталось совсем. Во всяком случае, у парня, сидевшего сейчас на перилах, воспоминаний точно не было. Единственным более или менее интересным поступком в его жизни стала небольшая смена имиджа. Его некогда блондинистые волосы сейчас радовали глаз розовым цветом. Не оттенком взбесившегося поросенка, а нежно-розовым. Правда, на кардинальную смену имиджа парень не решился, потому его волосы были не полностью розовыми. Лишь челка и несколько прядей с левой стороны. Чарли Милтон откровенно скучал, не зная, чем себя занять, а потому сидел и тупо таращился перед собой, разглядывая уже основательно доставший его пейзаж. Серое небо над интернатом, в кои-то веки не затянутое тучами, высокие деревья, отгораживающие интернат от старого кладбища и часть сада, заметную отсюда. На клумбах уже ярко полыхали разноцветные астры, отцветали последние, припозднившиеся розы. И это цветовое безумие немного диссонировало с общей, унылой атмосферой интерната. Чарли сидел на перилах и покачивал ногой в воздухе. Ботинок давно слетел с одной ноги, со второй был сброшен самим Милтоном. Теперь без труда можно было рассмотреть носки Чарльза. Они, как, впрочем, и все остальные вещи, кричали о том, что хозяин их – натура педантичная. Которая во всём, без исключения, любит порядок. Носки были кипенно-белыми, как и джинсы. А кофта ярко-красная и почему-то со свободными длинными рукавами. У того, кто впервые видел Чарли, всегда, неизменно возникали вопросы, почему даже в жару он носит максимально закрытые вещи, как будто боится того, что солнечные лучи получат доступ к его телу. Все, кто знал Милтона продолжительное время, подобными вопросами уже не задавались, потому что сами знали ответ на вопрос. Некоторых, не посвященных в тему, ответ мог шокировать. Остальные привыкли. Всё дело в том, что Чарли по природе своей был мазохистом, тащился от боли, а поскольку в повседневности ему этой боли недоставало, он её сам себе и причинял, время от времени расписывая себе руки лезвием. Он никогда не переходил тонкой грани между попыткой суицида и нанесением порезов на кожу. Ему совсем не хотелось умирать, во всяком случае, не в столь юном возрасте. Быть может, через несколько десятков лет, когда этот мир ему надоест, он решится на нечто подобное, но не сейчас. Не сейчас... Порезы на руках не успевали заживать. Стоило только им немного зажить, как Чарли тут же пускал в ход ногти, и царапины снова кровили. Впрочем, даже к этому делу Милтон подходил со всей серьёзностью. У него наготове всегда имелся антисептик, чтобы заразу не занести, и набор лезвий (каждый раз он использовал новое, а старое выбрасывал). Лезвия, кстати, тоже подвергались предварительной обработке, опять же, чтобы заразу не занести. Боль была чем-то сродни наркотику. Зависимостью, от которой невозможно избавиться. Порезы, которые парень наносил себе, казались ему чем-то вроде ритуала освобождения от повседневных проблем. Он смотрел на вытекающую из ранок кровь и глупо улыбался. Непосвященных данное действо тоже ввергало в шок. Но ещё сильнее их шокировала невозмутимость Чарли, тщательно бинтовавшего свои руки. Руки у него были замотаны бинтами почти до самого локтя. Чтобы эти самые бинты скрыть, длинные рукава и требовались. Внешний вид парня крайне противоречил его внутреннему миру. Глядя на Милтона, все видели нежного, томного и романтичного юношу, но, на самом деле, Чарльз Милтон был резким, ядовитым человеком, имевшим о романтике самые поверхностные понятия. Намного сильнее ему подошел бы агрессивный имидж. Черные волосы, многочисленные проколы, когда пирсинг натыкан всюду, куда только можно и нельзя, темная одежда и многочисленные украшения, которые звенят при переходе через металлоискатель. Но Чарли почему-то выбрал для себя иной облик. И сейчас, издалека напоминал гигантское мороженое, почему-то взгромоздившееся на перила. Противная розовая прядь снова выбилась из-за уха, волосы полезли в рот. Милтон чертыхнулся. И отточенным жестом заправил непослушную прядь обратно, за ухо. Со стороны его движения были плавными и даже немного манерными, что раздражало даже самого Чарли. Он терпеть не мог, когда его называли девочкой и пытались навязать томные, романтичные ухаживания. А навязать их пытались. Подобные проявления внимания вызывали у парня нервный тик. В очередной раз поругавшись до хрипоты с соседом по комнате, решившим потискать его в углу, Милтон зарядил Луису локтем под ребра и свалил на улицу, решив, что в здание не вернется до самого вечера. Во избежание повторения истории с объятиями. С его наблюдательного поста открывался отличный вид на главные ворота интерната. Там, конечно, не могло быть ничего интересного, да и не было. Во всяком случае, Чарли был уверен в этом. Тем не менее, что-то заставило его остановить свой взгляд на главных воротах, и парень это сделал. Через пару минут у ворот притормозил автобус. Не имея возможности заговорить с кем-то и обсудить причину появления автобуса, Милтон лишь удивленно изогнул бровь, надеясь, что ответ получит в самое ближайшее время. В тот момент он ещё не знал, что некоторые вопросы лучше оставлять без ответа. Потому как слова, брошенные в ответ, могут перевернуть привычную жизнь, поставив её с ног на голову. Впрочем, тогда Чарли этого ещё не знал и беззаботно сидел на перилах, глядя, кого занесло попутным ветром в их интернат. Появление новичков всегда было громким событием. К нему заранее готовились. Нет, торты не пекли, шариками комнаты не украшали и приветственные надписи не развешивали. Просто «новую кровь» ждали с нетерпением и всегда активно обсуждали предполагаемых соседей. Сейчас же никто ничего не говорил. В известность воспитанников не ставил, потому автобус, притормозивший перед воротами, стал настоящим сюрпризом. Чарли, удивленный этим событием, наплевал на свои правила, гласившие, что каждый предмет гардероба должен быть чистым и опрятным, спрыгнул на землю прямо в носках, подобрал ботинки, быстро обулся и зашагал к воротам, чтобы поближе рассмотреть прибывших. Ворота отворились, и на территорию интерната шагнуло... оно. Черное пятно. Сплошное черное пятно. Во всяком случае, первая ассоциация была именно такой. Человек, названный Милтоном черным пятном, обозвал своего первого знакомого на новом месте «клубничным мороженым с вишневым сиропом» и усмехнулся про себя. В руке «пятно» крепко сжимало ручку чемодана, второй рукой придерживало на плече рюкзак. Заметив, что к нему кто-то идет, парень потянулся к рюкзаку, достал оттуда складное зеркальце, чтобы убедиться в своей неотразимости. В его планы не входило очаровывать собеседника, просто хотелось убедиться, что за время переезда с его внешним видом не произошло никаких катастроф, потому можно изобразить приветливую улыбочку и... брякнуть какую-нибудь гадость. По традиции уже. Иначе Эйприл просто не умел. МакАдамс просчитался, думая, что с лицом всё нормально. После длительного переезда парня мутило, а голова раскалывалась, как будто над ней долгое время, без остановки звонил колокол. Черная помада, которой были покрыты губы, слегка размазалась и сейчас напоминала грязное пятно, а не аккуратный макияж. Волосы не мешало бы причесать. Большую часть пути Эйприл провел в одной позе. Положил скрещенные руки на спинку впереди стоящего кресла, уткнулся в них лбом и пытался провалиться в сон. Что-то постоянно мешало ему это сделать. Даже любимая музыка не спасала. Эйприл за время переезда успел поменять множество оттенков, как хамелеон. От мертвенно-бледного до зеленого и сейчас сам себе напоминал зомби, поднявшегося из могилы. Ничего не соображающего, а больше действующего на рефлексах. По сути, так всё и было. Неделю назад ему сказали, что его ожидает переезд. Эйприл удивился. Он искренне недоумевал, с чем это связано. Он прожил в этом интернате большую часть своей жизни, привык к нему, как привыкают к своим домам дети, живущие в семьях, завел друзей, нажил врагов, заслужил признание у одних учителей и ненависть со стороны других (коих было несравнимо больше, поскольку знаниями Эйприл не блистал). И совершенно не собирался покидать родные стены. Однако его мнение никого особенно не волновало. Его просто поставили перед фактом. Новый учебный год он начинает в «Белом олеандре». МакАдамс вытаращил глаза и открыл рот. Долго-долго таращился на директрису своего прежнего интерната и не мог сказать ни слова, потому как словарный запас парня благополучно покинул. Правда, под конец лекции он уже успел более или менее справиться с бушующими эмоциями и задал вопрос: что послужило причиной для перевода? Ему дали пространный ответ, но ничего особо не пояснили. Общие слова, которые можно сказать в любой ситуации. Что-то сболтнули про внезапно проснувшееся рвение к учебе, отзывы о положительной динамике в изучении наук. Эйприл нахмурился. Откуда бы взяться рвению и той самой, пресловутой, динамике, если он с трудом выбивает себе оценки в триместрах и раз за разом таскается на пересдачи? Этот аргумент он тоже собирался привести, но его выгнали из кабинета и приказали больше глупых вопросов не задавать. Выносить дверь в директорский кабинет, чтобы добиться ответа, было идеей заманчивой, но неосуществимой, потому Эйприл лишь пожал плечами и удалился. Последняя неделя в прежнем интернате выдалась насыщенной и эмоциональной. Прежде всего потому, что МакАдамс умудрился неоднократно поцапаться со стервой Мэй Сандерс, которая и прежде его доставала, а теперь начала делать это с удвоенным рвением, словно пыталась вылить на него весь свой негатив, который планировала лить в следующем году. Но поскольку лимит времени ей ограничили, она решила оторваться на полную катушку, что с успехом и делала. А теперь, оказавшись на территории интерната, парень впервые задумался о том, что прежняя жизнь его закончена. Здесь будет не так, как там. Правда, пока неизвестно, лучше или хуже. В любом случае, Эйприл не собирался следовать правилам, установленным другими людьми. Если здесь есть иерархия, которая его не устроит, он её сломает и сделает так, что этот маленький мирок будет вращаться вокруг него. Хотят этого здешние обитатели или не хотят. В наушниках привычный голос посоветовал «поиметь мир оружием и сломанным лезвием», чем окончательно утвердил Эйприла в мысли, что интернат будет лежать у его ног. Поняв, что «мороженое» подобралось уже довольно близко, МакАдамс отточенным жестом захлопнул зеркальце и пристально посмотрел на потенциального собеседника. Тот невольно поежился. Чарли уже давно рассматривал новичка, и чем дальше рассматривал, тем сильнее охреневал, потому что увиденное вызывало в его мозгу взрывы один за другим. Конечно, в «Белом олеандре встречался самый разнообразный контингент, но такого прежде встречать не доводилось. Потому поглазеть на него было вдвойне интересно, а теперь, когда ему в переносицу уставился злобный взгляд, рассматривать как-то расхотелось. Однако того, что Милтон увидел, ему вполне хватило. У нового воспитанника были прямые длинные волосы роскошно-черного цвета, с седой прядью, как у готических ведьм, острый нос, огромный рот, намазанный черной помадой. Глаза тоже были подведены, но немного, практически незаметно. Лишь для того, чтобы подчеркнуть их природный, серый цвет, отлично контрастирующий с черным цветом волос и одежды. Одежда... К слову, она тоже заставляла глаз Чарли дергаться. Милтон с трудом выдавил из себя жалкую улыбку, глядя на это великолепие. Весьма сомнительное. Короткая джинсовая юбка, чулки в сетку, высоченные ботфорты на каблуке (удивительно, как новичок не свернул себе шею, вышагивая в подобной обуви), майка с пиратским знаком и болеро с капюшоном. На ладонях митенки и множество колец, на каждом пальце, кроме больших. Все массивные и безвкусные, как будто парень выбрал первые попавшиеся аксессуары и нанизал их на пальцы. В левом ухе у него было две сережки. Розочка и готический крест, на шее тоже был массивный крест. Вокруг левого запястья новичка была набита татуировка. Не шокирующая. Обычный узор, каких миллионы. – И чего ты пялишься, мороженое? – хрипло выдал новичок. – Охренел от моей красоты что ли? Голос был грубый и неприветливый. Совсем не так обычно ведут себя новички, не знающие, в каком коллективе им придется жить. Но этот экземпляр, кажется, не собирался считаться с чужими правилами. – Очередной умник, да? – попытался завести беседу Милтон. – Где? – усмехнулся Эйприл, разглядывая ногти. Они у него тоже были зачетные. Точнее, были бы таковыми, если бы МакАдамс был девушкой, а так они тоже вызывали у Чарли только одну ассоциацию. Стоило только посмотреть на это творение мастериц по акрилу, как сразу же появлялась мысль, что такими ногтями без проблем можно выколоть глаз. Хоть себе, хоть противнику, если такая необходимость появится. – Ты, – осторожно ответил Милтон, немного сомневаясь в правдивости своего утверждения. Новичок то ли, действительно, был очень умным, а потому наглым. То ли был наглым, но тупым. Второе утверждение казалось Чарльзу куда более жизнеспособным, но тут же опровергалось правилами «Белого олеандра». Хотя бы потому, что в стены данного интерната глуповатые воспитанники не попадали. Просто так Эйприл сюда попасть никак не мог. Наверняка, как и другим, ему пришлось писать тесты. И вряд ли он просто тыкал наугад. Хотя... Кажется, всё-таки именно это он и делал. – Нет, – категорично ответил Эйприл, и, не уделив должного внимания старожилу интерната, направился к главному входу. Предварительно, конечно, забросил зеркальце обратно в рюкзак, поправил лямки и, потянув чемодан за ручку, устремился прямиком к интернату. Чарли на несколько минут просто выпал в осадок от подобной наглости, потом всё же вышел из ступора и оглянулся. Новичок, он же «клякса», вышагивал по дорожке, при этом походку его соблазнительной можно было назвать с большим трудом. В новичке не было ни капли женственности и грациозности. Даже непонятно становилось, за каких хреном ему понадобилось надевать на себя женские тряпки. Он даже не пытался придать своей походке плавности, не покачивал бедрами и не пытался завлекать кавалеров, если, конечно, он в этом нуждался. Шаг у него был широкий, но весьма уверенный. Парень не спотыкался на каждом шагу, не грозился пропахать носом землю. Чарли помотал головой, стараясь выбросить из нее все мысли о чокнутых трансвеститах, которым место вовсе не в интернате, а в комнате с мягкими стеночками в компании таких же психов. Потом вспомнил о своих слабостях и пристрастиях и понял, что вряд ли чем-то лучше новичка. Кто-то режет себя, пытаясь получить наслаждение, сродни оргазму, кто-то размалевывает рожу и одевается, как дешевая шлюха. Может, это такой способ самовыражения у новичка? – Постой! – крикнул Чарли. На его вопль никто не отреагировал. – Да постой же ты! – повторил он громче. Гот неохотно обернулся и спросил: – Ты это мне? Милтон снова поймал себя на мысли о том, что новичок не в своем уме. Двор интерната пустовал. Кроме них двоих никого на улице не было. – Тебе. – И чего тебе нужно? – хмыкнул «клякса», выдув огромный пузырь жвачки, а потом, зажевав его обратно, потому как желания ходить с лицом, облепленным этой дрянью, не было совершенно. – Ты новенький, да? – Крутой вопрос, – небрежно бросил гот. – Что ещё умного придумаешь? – Новенький, значит, – сам себе ответил Чарли. – И как тебя зовут? – Эйприл, – хмыкнул парень. – Это знание сделало тебя счастливее? – А ты не спросишь, как меня зовут? – Зачем? – заржал МакАдамс. – Мне не интересно. – Почему это? – Потому что я уже условно называю тебя мороженым, то, как называют другие, мне параллельно. – Почему мороженым? – В зеркало посмотрись, – посоветовал Эйприл. – Тебе тогда перед зеркалом жить надо. – С чего бы? – Только так свою уродливую рожу разглядеть сможешь. – Ути-ути, – Эйприл небрежно подцепил пальцами чужой подбородок. – Деточка обиделась на мороженое. Деточка хотела познакомиться, а его отшили и мужиком не посчитали. Деточка затаила обиду и будет мстить... Жду. Кстати, моя рожа – это моя рожа. Что есть, всё моё. И мне неплохо живется с тем, что имеется. Он снова продолжил движение к интернату, наплевав на то, что Чарли, кажется, взбесился от такого ответа. Эйприлу, на самом деле, было наплевать на то, что чувствуют окружающие, в том числе обидчивое мороженое. Интернат парню не нравился. Он хотел вернуться обратно, в привычную среду обитания. – Мудак самовлюбленный, – процедил сквозь стиснутые зубы Милтон, провожая своего, кажется, уже однозначного врага ненавидящим взглядом. Вышеназванная личность уже довольно бодро прогарцевала по лестнице, протащив за собой чемодан, толкнула входную дверь и оказалась внутри помещения. Теперь даже не кому было высказать свои претензии. Чарли, взбешенный таким пренебрежительным отношением к его персоне, не придумал ничего лучше, чем подойти к ближайшему дереву и со всей дури пнуть его. Однако злость не отпустила. Хотелось сделать какую-нибудь подлянку наглому новичку. Милтон решил подумать об этом в самое ближайшее время и улыбнулся в предвкушении. Эйприл, тем временем, уже нашел коридор, в котором располагался кабинет директора. Поправил волосы и постучал в дверь, как будто, на самом деле, вежливость – его вторая натура. Услышав разрешение войти, он толкнул дверь носком своего сапога и переступил через порог, втягивая внутрь кабинета чемодан. За столом, склонившись над бумагами, сидела холеная блондинка в очках, лет тридцати восьми на вид. Интересная особа, как сразу охарактеризовал её Эйприл, любивший называть людей не по именам, а по первому впечатлению. Ему достаточно было один раз посмотреть на человека, чтобы тут же появилась кличка. Не всегда приятная и безобидная. Впрочем, когда Эйприл заморачивался на чужие чувства? – Эйприл МакАдамс? – спросила она, не поднимая глаз от бумаг. – Он самый, – отозвался парень. – Присаживайся, – махнула рукой Кларисса. И Эйприл сел. Закинул ногу на ногу, стянул с голову капюшон и немного тряхнул волосами, стараясь придать им вроде как творческий беспорядок, а не вид вороньего гнезда. Директриса, наконец, оторвалась от документации и посмотрела на нового воспитанника. Кашлянула, но так ничего и не сказала. Первое правило знакомств гласит: встречают по одежде, а провожают по уму. Если это правило, на самом деле, имеет место быть, то у парня, сидевшего сейчас в кресле, напротив директрисы интерната «Белый олеандр, Клариссы Симонс, не было никаких шансов уйти незамеченным. Кларисса была наслышана о том, что Эйприл МакАдамс весьма неоднозначная фигура, вызывающая в сознании многих диссонанс, но думала, что слухи, как всегда, преувеличивают, и в них нет и сотой доли правды. Слухи не обманывали. Эйприл, действительно, был выдающейся личностью. Хотя бы по той причине, что, однажды взглянув на него, невозможно было в дальнейшем отвести взгляд. И вовсе не потому, что воспитанник был потрясающе красив, а потому что он был потрясающе... вызывающим и по виду больше походил на девушку по вызову, чем на восемнадцатилетнего парня, который, по идее, должен быть уже более или менее серьезным. Воспитанник смотрел на директрису, не отводя взгляда, и старался понять, какого, собственно, хрена его сорвали с места, вырвали из привычного интерната, притащили сюда. Интернат «Белый олеандр» славился тем, что сюда попадали только лучшие, только самые умные, самые достойные. Те, кто могли бы стать цветом нации, если бы родились в благополучных семьях и воспитывались в любви. Какое будущее ждало воспитанников интерната, оставалось только догадываться, но то, что радужным оно будет далеко не у каждого, понимали все, без исключения. Эйприл особо умным себя не считал. Учителя, которым доводилось работать с данным воспитанником, были с ним солидарны. Директриса, пораженная внешним видом нового обитателя интерната, потрясенно молчала, не зная, как лучше начать разговор, чтобы в голосе её не прочитывался ярко шок и дикое удивление. Нет, она, конечно, многое в своей жизни повидала, но чтобы так... Кларисса тяжело вздохнула. Эйприл лениво провел ладонью по подлокотнику кресла, при этом длинные, явно акриловые, а не настоящие ногти с неприятным звуком прошлись по лакированной поверхности. – Давайте, – бросил Эйприл небрежно. – Рассказывайте. – Что рассказывать? – растерялась Кларисса. – Почему я попал в этот интернат. С кем мне в одной комнате жить предстоит... Стандартное бла-бла-бла, что принято говорить в данной ситуации. МакАдамс выдул огромный пузырь из жвачки и принялся разглядывать стены в кабинете. В то время как Кларисса снова принялась разглядывать его. Внешне Эйприл был просто ужасен. Рядом с ним даже Доминик Вебер, не так давно покинувший стены «Олеандра» был чистым, светлым созданием, не способным на подлость. – Молчите, – протянул МакАдамс. – С первого взгляда, в самое сердце? – Что? – ещё более потерянно выдала мисс Симонс. – Стрела амура, – пояснил Эйприл, растянув губы в ехидной ухмылке. – Ну, должны же быть причины, по которым меня, не особо умного, никакие тесты не писавшего и вообще о смене интерната не помышлявшего, с места сорвали и сюда притащили. – Должны быть. Дело в том... – Ой, только не начинайте про мою тягу к учебе. У меня её не было и никогда не будет. – Но... – Зачем меня сюда перевели? Почему, точнее? – Я уже сказала. – Ага, первый секрет, – резюмировал парень. – Маленькая ложь рождает большое подозрение. У нас с вами уже есть один секрет. Точнее, у вас от меня. Знайте, я так просто не сдаюсь. Я обязательно докопаюсь до истины, если от меня что-то скрывают. А вообще, миленькое место, да. Наверное, дотаций немало получает, и всё такое. Круто, наверное, здесь учиться? Я так и буду задавать вопросы или вы уже сами начнёте мне рассказывать, что меня ждет в стенах данного цветника? – выпалил на одном дыхании. Кларисса сглотнула. Кажется, этот год обещал быть очень жарким. – Начну, – решительно произнесла она. – Вот и славно, – улыбнулся своей, поистине акульей улыбкой Эйприл. – Приятно познакомиться. Меня зовут Эйприл МакАдамс. Я новый воспитанник. Почту за честь учиться в этом прекрасном заведении. Надеюсь, у нас с вами взаимная симпатия будет и взаимопонимание. Давайте же говорить о делах. – Давай, – ответила Кларисса, с ужасом подумав, что ей придётся расплачиваться за ошибки чужой молодости.