Белый олеандр. Killing romance

– Ну, вот, – вздохнул Элвин. – Так всегда и бывает. – Что такое? – удивился Луис. Ричтон и Элфорд стояли на ступеньках интерната, ели соленый арахис и рассуждали о планах на будущее, которое было совсем близко. Садилось солнце. Последний день пребывания выпускников этого года подходил к своему завершению, как и ещё одна веха в истории интерната «Белый олеандр». – Да так, – отвлеченно произнес староста. – Орешек горелый попался? – предположил Луис. Элвин хмыкнул многозначительно. – Что я опять не так сказал? Вроде к нашему разговору твоё замечание никакого отношения не имеет, потому логично предположить, что ты подумал о чём-то ещё. И арахис – самое логичное из этих предположений. – Да нет, я не об арахисе, – произнес Ричтон. – Просто подумал о том, что наши соседи по комнате разбились на пары, а мы, как были, так и остались одиночками. Ладно, моё одиночество вполне оправдано. Девушек здесь нет... – А как же Сандерс? – Она девушка Эйприла. – Или он её, – хихикнул Элфорд, запуская ладонь в пакетик с арахисом и забрасывая в рот сразу несколько орешков. – Девушка? – Ага. – Тоже вариант, – согласился Ричтон. И не удержался от смешка. Всё-таки никак он не мог смириться с тем, что Сандерс принадлежит к слабому полу. Даже тот факт, что сегодня она переоделась в женские вещи, не сыграл в пользу этого утверждения. А Мэй, к слову, на самом деле, надела платье и туфли на каблуке. А ещё чулки. Конечно, чулки, которые ей вручил Эйприл, заявив, что такие потрясающе красивые ноги, как у неё, нужно не прятать под бесформенными штанами, а показывать за большие деньги. Сандерс, конечно, фыркнула, но спорить не стала. Послушно надела всё, что ей предложили. – Да ладно. Каждый извращается, как может. – Например? – Например, влюбляется в женщин, которые гораздо старше? – хмыкнул Луис. Элвин хмуро посмотрел на одноклассника. – Только не говори, что тебя задело за живое. – Знаешь, немного, но задело. – Извини. Я не хотел тебя обидеть. К тому же не думаю, что это серьёзная любовь, потому позволил себе подобное высказывание. Или я ошибаюсь? Ричтон тяжело вздохнул. – Да как сказать. – Как есть. Сыграем на эффекте попутчика? – То есть... – Расскажи о том, что тебя беспокоит. За этот год я выслушал столько откровений, что на пять жизней вперёд хватит. Не думаю, что твой рассказ о безответных чувствах меня утомит. Я хочу остаться в воспоминаниях своих бывших одноклассников милым душкой, что помогал всем и каждому, кто в помощи нуждался. – Это делается с умыслом? – прищурился староста. – Конечно, – кивнул Элфорд. – Вдруг в будущем кто-то из нас разбогатеет, и тогда я появлюсь перед новоявленным миллионером и скажу: «А помнишь, в таком-то году я выслушивал твои жалобы? Так вот, услуги психолога стоят недешево...». – Я боюсь такого подхода. – Почему? – Он граничит с шантажом, – признался Элвин. – Да ладно, кому нужна история твоих взаимоотношений с директрисой? – Ну, как сказать... Она просто женщина моего типажа. Я люблю таких, как она. Властных, но одновременно с этим не утративших свою женственность, не ставших ярыми феминистками, помешанными на отстаивании прав представительниц своего пола. – То есть, дело не в ней, а в типаже? – уточнил Луис. – Что-то вроде того, – кивнул Ричтон. – Тогда вообще не парься, – улыбнулся Элфорд. – Таких дамочек в наше время множество великое. – Я и не парюсь. Просто думаю, что глупо получилось с этой влюбленностью. А ещё глупее получилось с моими откровенными признаниями Эйприлу в симпатии к Клариссе. Знал бы, что он её племянник, никогда бы ничего подобного не сказал. – И много чего наговорил? – Достаточно. – Для чего? – Для того чтобы МакАдамс бросал в мою сторону подозрительные взгляды. Ну, правда, это было довольно странно узнать о родстве воспитанника интерната и директрисы этого же интерната. – Всем нам свойственно совершать ошибки. Покажи мне хотя бы одного человека, который никогда не оступался. И я скажу тебе, что он наглым образом врёт. Или тщательно скрывает свои былые промахи, желая казаться лучше, чем он есть, на самом деле. Люди – странные существа. Занятные очень, но всё равно странные. Возможно, это не очень хороший пример, но... Например, у собаки течка... – О, как, – протянул Элвин, едва не подавившись своим арахисом. Потянулся к своей бутылке с пепси-колой, чтобы не давиться сухомяткой, а запить. Пусть даже напиток не очень полезен. – Я предупреждал, что пример не самый прекрасный. Потому ты мог повременить с приёмом пищи. – Ладно, я готов слушать грустную историю из жизни братьев наших меньших, – заверил собеседника староста. – Рассказывай, что там с той собакой случится. – Так вот, собака. У собаки течка, и ей срочно нужен кобель для спаривания, – продолжил Луис с того самого места, на котором его прервали. – Не будем брать в расчет бездомных собак, что бегают по улицам никому ненужными и могут родить от кого угодно, потому что за ними никто не приглядывает. Поговорим о породе... – Почему именно о породе? – удивился Элвин. – Потому что это иносказание, подразумевающее под собой человека. А человек зачастую, независимо от происхождения, считает себя породистым, если можно так сказать. Все в глубине души уверены в своей исключительности, даже, если скрывают этот факт от окружающих. Так вот... Собака породистая. Хозяева хотят получить потомство, находят для вязки не менее породистого кобеля. Но... Вот здесь и начинается расхождение понятий. Если собаке жених не понравится, она его, будь он хоть трижды чемпион, к себе не подпустит. А, если кавалер настойчивый, с первого раза не понимающий, то может и покусать его. Луис замолчал и постучал носком кеда по ступенькам. Говоря откровенно, его подобные размышления вгоняли в тоску, потому что, думая о жизни человечества, он понимал, что ничего изменить никогда не сможет. Всё, как шло своим чередом, так и будет идти. Изменить ему хотелось многое и, в первую очередь, волновали судьбы тех детей, что воспитываются в интернатах. Для человека восемнадцати лет у Элфорда были слишком взрослые размышления. Впрочем, не у него одного. У всех, кто воспитывался в подобных условиях, были схожие взгляды на жизнь, без мишуры и блёсток. Реальный взгляд на вещи. Их сверстники из благополучных семей в этом возрасте о дальнейшем будущем, скорее всего, не особенно задумывались. У них был период, что называется, отрыва. Переход из школы в университеты, а там, помимо учебы, ещё и множество развлечений. Реки алкоголя, у кого-то, возможно, наркотики, секс, деньги. Много денег... Всё в неограниченных количествах. И эти четыре пункта казались им персональными составляющими счастья. Воспитанники интернатов боролись за выживание, а не прожигали жизнь. Не все, правда, доходили до финала, кто-то срывался и шёл на дно раньше, чем судьба давала шанс пробиться наверх. Но были и те, кто достигал успеха благодаря своей усидчивости. – А человек? – задал свой вопрос Элвин. – А что человек? – пожал плечами Луис. – Человек, как ему кажется, стоит выше всего этого. Он считает, что в отличие от глупых животных, сам выбирает себе дорогу. Ему никто не навязывает одни и те же консервы, как зверям, на завтрак, обед и ужин. Его никто не обряжает в дурацкие блестящие шмотки, не стрижет на свой вкус, никто не подбирает кавалеров или невест. Нет, конечно, бывают исключения, но это не такое уж частое явление, если честно. Люди сами принимают решения. Они кичатся своим правом выбора. А, на самом деле, право выбора заканчивается там, где начинается большая игра. Игра на деньги. Как я уже говорил, собака может кавалера подобранного покусать. А какая-нибудь, дико принципиальная девица может повиснуть на шее случайного урода, на которого плюнуть жалко, только потому, что у него много денег. Да и не только принципиальная девица. Какой-нибудь принципиальный парнишка тоже может податься в хастлеры и обслуживать не только девушек, будучи по убеждениям натуралом. Он будет оправдываться тем, что это за деньги, а, значит, вообще не считается. Люди кричат о принципах, а, на самом деле, готовы поступаться ими на каждом шагу. Именно по этой причине мне намного больше нравится одиночество. Нет, я не считаю, что абсолютно все, без исключения, люди – лживые ублюдки, которые доброго слова в свой адрес не заслуживают. Я просто не люблю человечество в целом. Но есть те, кто мне, на самом деле, дорог. И этих людей я буду ценить. Даже, когда вы исчезните из моей жизни, я буду вспоминать о вас таких, какими вас запомнил. Милого Лайонела, сумасшедшего Эйприла с его не менее сумасшедшей Мэй, рассудительного тебя и нашего последнего романтика Чарли. Элвин посмотрел на своего собеседника с удивлением. – Ты точно ничего не перепутал? – На тему? – Чарли – последний романтик? – А ты разве этого не заметил? – Нет. – Ты просто не общался с ним достаточное время, как это делал я. Несмотря на его слова о том, что его раздражает романтика, он её совсем не чурается. И, на самом деле, он куда более романтичная натура, чем каждый из нас. Просто он боится показаться слабым. Глупость, конечно... Он куда сильнее, чем может показаться на первый взгляд. И сильнее, и выносливее. И вообще... Они с Лайонелом хорошо друг другу подходят. Я рад, что они перестали играть в глупую игру «я тебя ненавижу». Они нужны друг другу. И, как мне кажется, это очевидно. Как считаешь? – Солидарен с тобой, – произнес Элвин. * * * Сандерс некоторое время стояла перед зеркалом, критически оглядывая своё отражение. Оно её немного нервировало. Вовсе не потому, что платье с высоким разрезом, в котором мелькали кружевные резинки, смотрелось инородно, а потому, что Сандерс считала себя недостаточно подходящей моделью для таких вот выходов. То есть, ей нравилось, но она тут же пририсовывала на своем месте кого-то другого и приходила к выводу, что другой человек выглядел бы соблазнительнее. Первым порывом было достать из своей сумки первые попавшиеся брюки и кеды. Да не позориться. Вообще-то Мэй нравились и юбки, и платья. И косметикой девушка не брезговала, но это же было раньше. Когда она была вроде как сама по себе, а не встречалась с МакАдамсом, на котором эти вещи, наверное, смотрелись бы намного лучше. Сандерс плюхнулась на кровать. Мерзкий разрез тут же разошелся в стороны. Девушка снова соединила его края. В голову пришла «гениальная» идея пристегнуть платье к чулкам булавками и сделать вид, что это просто мода такая. Нужно было только где-то найти эти самые булавки. Девушка как раз собиралась переодеться и отправиться на поиски кого-нибудь из своих соседей по комнате, когда на пороге комнаты появился Эйприл, одетый в строгий костюм. Не в форму интерната, а просто черную тройку. В отличие от Сандерс, которая себя чувствовала дура дурой, МакАдамс выглядел неприлично довольным жизнью и вообще мог претендовать на звание «улыбка года». – Слушай, зачем мы так нарядились? – спросила девушка. – Как так? – Как на свадьбу, – фыркнула Мэй. – Потому что на выпускном ты была в мужском костюме, а мне очень хотелось увидеть тебя в платье. – Именно в этом? – А чем оно плохо? – У него разрез экстремальный. – Это шик, – на полном серьёзе ответил МакАдамс. – На твоей тёте смотрелось бы лучше. – К слову, она и выбирала... – Ну, вот, – развела руками Сандерс. – Тем не менее, мне очень нравится, – улыбнулся Эйприл. – Ты потрясающе выглядишь в этом платье. И не ищи в себе недостатки, потому что их вообще нет. – Спасибо, – улыбнулась Мэй. – Кстати, что у тебя в пакете? – Вино. И бокалы. – И это всё? – Да. – Суровая интернатская романтика, – засмеялась девушка. – Будем напиваться в хлам? – Одной бутылкой ты в хлам не напьёшься. – Как знать? Я же никогда не пробовала. – Вот сегодня и узнаешь. – Только потом не возмущайся, когда я буду пьяной и неадекватной. – Я этого не замечу, – заверил Эйприл. – Почему это? – Потому что сам буду пьяным и неадекватным. Сандерс засмеялась, заставив Эйприла недоуменно посмотреть на неё, подкрепив этот взгляд своим фирменным вскидыванием брови. – Что такое? – Я просто подумала о том, что это будет страшное зрелище. Мы и так производим впечатление неадекватов. А что будет, если уровень неадекватности резко возрастёт? – Не вижу в этом ничего плохого. – Правда? – Ага. Нас будут помнить, в любом случае. Это приятно. МакАдамс, наконец, отошел от двери и направился к своей кровати. Достал из пакета бокалы и вино, а ещё зажигалку и свечи. Расстелил на полу плед, расставил свечи и зажег их. Сандерс снова развеселилась. – Что случилось? – удивился Эйприл. – Свечи, – произнесла Мэй. – И что с ними не так? – Они наводят меня на странные мысли. – Например? – Например, о сеансе спиритизма. Вроде бы готы не чураются мистических явлений. Так что ты в сочетании со свечами производишь сногсшибательный эффект. – Даже не знаю, хорошо это или плохо, – хмыкнул МакАдамс. – Это странно, – призналась девушка. – Чем же? – Я не привыкла видеть тебя таким. Потому сейчас и удивляюсь. Я помню тебя совсем иным, далёким от нынешнего. Конечно, со временем люди меняются, и это правильно. Именно так и должно быть. Ведь, если время течет, а люди остаются прежними, то это почти смерть. Человек вроде жив, но вместе с тем мёртв. Это хорошо, что мы меняемся. Просто необычно немного смотреть на человека, с которым знаком много лет, и понимать, что он уже совсем не тот, с кем ты когда-то познакомился. Я видела тебя смешливым ребенком, я видела тебя подростком, погрязшем в своих сомнениях. Наблюдала за тобой в период, когда ты наряжался в женские шмотки и разгуливал в них по интернату... – Тебе не нравилось? – Если честно, то не очень. – Правда? – Ну, да. – Если честно, то это делалось ради привлечения твоего внимания, – заметил Эйприл, разделавшись со свечами и принимаясь за вино. Он поставил бокалы на пол, вытащил пробку из бутылки и принялся разливать напиток. Сандерс поднялась с кровати и тоже пересела на пол, стараясь не акцентировать внимание на дурацком разрезе, который снова разошелся, выставляя её ногу на всеобщее обозрение. Мэй подумала, что этот шик ей всё-таки не подходит. Надо было выбрать что-то более скромное. Но готу, кажется, нравился её сегодняшний облик, и это радовало. – Ты привлекал, да, – усмехнулась девушка, взяв полный бокал. – Тот образ не мог не привлекать внимание. Кстати, где акриловый кошмар, что я видела ранее? Всё забывала спросить, что ты с ним сделал. – В честь выпуска торжественно уничтожен, – ответил Эйприл. – Впрочем, я подумывал и о стрижке. – А что остановило? – Понял, что с короткими волосами буду выглядеть отвратительно, и не стал над собой издеваться. – И всё-таки, как связаны твои юбки с моим вниманием? – Ну..., – протянул МакАдамс. – Мне раньше казалось, что между ними прямая причинно-следственная связь. Как выяснилось, я ошибался. – Эйприл... – Да? – Перестань говорить загадками и открой, наконец, секрет. – Просто пытался походить на твой любимый типаж, – неохотно признался парень. – Ну, да, знаю. Получилось как-то не очень. Однако я старался. – А какой у меня любимый типаж? – удивилась Сандерс. – Можно подумать, ты сама не знаешь. – Не знаю, – покачала головой девушка. – Мелкорослый женоподобный блондин. Да, я понимаю, что мне с моим ростом ничего не сделать, в блондина краситься не хочу, но вот женоподобность... В общем, женская одежда была одним из самых доступных способов приблизиться к идеалу. – Эйприл мученически закатил глаза. – Не заставляй меня рассказывать об этом, потому что я сразу же начинаю чувствовать себя придурком. – Ты..., – начала Мэй и замолчала. – Я? – поторопил её МакАдамс. – Ты, правда, придурок, – с улыбкой заявила Сандерс. – Ну кто сказал, что мне они, на самом деле нравились? – Весь интернат так говорил, – мрачно заметил Эйприл. – Весь интернат, может быть. А я – нет. – То есть, они тебе не нравятся? – Нет. Знаешь, открою тебе одну страшную тайну. Я никогда не была фанаткой фемдома, у меня нет желания окончательно поверить в то, что я мужчина, и трахнуть несчастного невинного мальчика страпоном. Я не отрицаю, что и такое встречается. У каждого человека свой лимит странностей. Для кого-то и это нормально, у кого-то рвотный рефлекс сразу же даёт о себе знать, стоит только о подобном заикнуться. В любом случае, не мне этих людей судить, потому что они в мою постель не лезут, а я не лезу к ним. Пусть живут, как хотят. Так, о чём я говорила? Ах, да. Фемдом. Я себя в чём-то подобном просто не представляю. Я не зачитываюсь яойной мангой и не вынашиваю в голове план по превращению обычного мужчины в томную куколку с длинными ресницами, хрупкой талией и забитым взглядом, которую буду потрахивать в минуты скуки. Всё-таки я люблю мужчин. И я говорю о совокупности качеств, об убеждениях, а не только о факте наличия члена между ног. – А что насчёт Милтона? – спросил Эйприл, проигнорировав свой бокал и делая глоток прямо из горла. У него в голове сейчас был какой-то удивительный винегрет. Одна мысль наскакивала на другую, они путались между собой, заставляя Эйприла нервничать и чувствовать себя настоящим идиотом. То есть, это уже даже не обсуждалось. Он чувствовал себя идиотом, понимая, что в данном случае, это не оскорбление, а констатация факта. – Что насчёт него? – переспросила Сандерс. – Ну, он же тебе понравился? – Он хороший... Хороший человек и друг. Ты не мог этого не заметить, я уверена. Вообще-то ты неплохо в людях разбираешься. То есть, раньше разбирался, если не считать случая с определением моего любимого типажа. – Я заметил, – отозвался МакАдамс. – Действительно, хороший. Хотя, не могу сказать, что проникся теплыми чувствами к нему и к его парочке. – А принцесса тебе чем не угодил? – Принцесса... Да так как-то всё, – неопределенно помахал рукой в воздухе Эйприл. – Просто в своё время не нашел с ним общего языка, потому и не подружились. Признаться, я вообще плохо схожусь с людьми. Тебе ли этого не знать? – Действительно, - улыбнулась Сандерс. – У меня какое-то странное чувство от этого разговора. – Почему? – Эйприл сделал ещё один глоток из бутылки и отставил её в сторону. – Судя по антуражу, у нас должен быть романтический вечер, но вместо этого мы обсуждаем довольно серьёзные вещи, а не забрасываем друг друга комплиментами, не говорим здесь о силе любви. Мы какие-то странные, да? – Вовсе нет. Просто это называется раннее взросление. Было бы глупо, наверное, только и делать, что о любви трепаться, зная, что с завтрашнего дня начинается новая жизнь, которая, неизвестно, какой будет. Ведь, по сути, не найди меня Кларисса, моя жизнь ничем не отличалась бы от жизни других воспитанников. Если честно, мне странно думать о том, что уже завтра я окажусь в других условиях. Смогу выходить за пределы дома, когда мне захочется, а не когда наступит очередная суббота, смогу ходить в кино, театр, в парки. И это будет калейдоскоп впечатлений, а не один привычный пейзаж, который я наблюдал здесь в течение года. Не будет больше серой формы, которая стала почти, как вторая кожа, не будет этой комнаты... Ничего этого не будет. Всё изменится. А ещё я не смогу обмениваться тупыми шутками с Элвином, спорить с принцессой, подкалывать Милтона или разговаривать о чем-то серьёзном с Элфордом. В «Белом олеандре» произошло слишком много всего, чтобы я смог вычеркнуть это всё из памяти. Несмотря на то, что я прожил здесь всего год, впечатлений осталось очень много... МакАдамс задумался и всё-таки мечтательно улыбнулся. Целый год жизни в стенах интерната. Казалось, что это было совсем недавно. Ворота распахнулись перед ним, впуская в новую жизнь. Совсем недавно он сидел в кабинете директрисы, обещал докопаться до истины, почему его перевели сюда. Спорил с учителями и соседями по комнате, дружил и ненавидел, любил и хотел уничтожить. И сейчас МакАдамс был уверен в том, что интернат этот не забудет никогда. Пройдёт ещё много времени, а он всё равно мысленно будет возвращаться к «Белому олеандру» и своим соседям. – А что насчёт меня? – спросила Мэй. – А ты будешь со мной. Правда же? – спросил Эйприл с лёгкой улыбкой на губах. – Правда, – ответила Сандерс. Они одновременно подняли бокалы, соприкоснувшиеся с легким, мелодичным звоном. – За новую жизнь, – произнесла Мэй. – И за счастье, – добавил МакАдамс. Сделав глоток, Эйприл отставил бокал в сторону, перебрался ближе к девушке, положил ладони на талию, сейчас ясно обрисованную контурами ярко-красного платья. Сандерс тоже свой бокал поставила на пол, обхватила лицо одноклассника руками, несколько секунд пристально смотрела ему в глаза. А после поцеловала, сразу же почувствовав отклик на свои действия. * * * «Я обещал написать для тебя поэму, но, кажется, и сейчас вынужден объявить о капитуляции. У меня, увы, ничего не получается. Я много раз начинал писать и каждый раз приходил к выводу, что ничего путного у меня не выходит. Постоянно вырывал листки, комкал их и бросал в корзину, понимая, что всё не то. Совсем не то, что я хотел бы тебе сказать. В этих строках много пространных размышлений, много лишнего, что мешает докопаться до сути. Увы, я не поэт и даже не писатель. Мои слова не складываются в рифмы, да и само сочинение получается странным. Тем не менее, я попробую написать то, о чём думаю. Я уже говорил тебе об этом, но сейчас готов повторить снова. Ты самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречал в своей жизни. Ты самый добрый, самый милый, самый замечательный. Самый-самый. Не знаю, как так получилось, что мы с тобой раньше не общались и проходили мимо друг друга. Вроде бы жили в одной комнате, даже спали на соседних кроватях, но так и не решались завести разговор. Точнее, я не решался, потому что считал тебя недотрогой. Почему-то я был уверен в том, что ты высокомерный и обязательно посмеешься надо мной, когда я скажу, что хотел бы общаться с тобой. Но, как оказалось, первое впечатление не всегда самое верное. Даже многолетние системы способны давать сбой. Так получилось и с нами. И, знаешь, могу сказать: я рад тому, что так получилось. Рад, что раньше ошибался в тебе, потому что твоя душа прекрасна... Ну, вот. Кажется, я пишу какую-то очередной вздор и банальность. Потому чувствую себя, на редкость, глупо. Я путаюсь в том, что можно написать. На самом деле... У меня в голове множество мыслей, но я бы предпочёл не написать их на бумаге, а сказать вслух. Здесь же ограничусь тем, что скажу тебе «спасибо». Спасибо за всё. Я придурок, который не умеет формулировать мысли, но, пожалуй, одну мысль невозможно испортить. Одно чувство на этом свете невозможно утаить. Я люблю тебя, Лайонел. Очень сильно люблю, а потому желаю тебе быть самым счастливым человеком на земле. А я буду рядом с тобой и постараюсь тебя таким сделать. Обещаю. С наилучшими пожеланиями. Косноязычный придурок (криво зачёркнуто). Чарли Милтон». Лайонел захлопнул тетрадь и отложил её в сторону. Чарли, старательно приклеивавший стикер к коллажу, тяжело вздохнул. И потому, что никак не получалось наклеить ровно, и потому, что его признание прочли и сейчас, наверное, пребывают в расстроенных чувствах. Наверное, Астон ожидал чего-то другого. Да что скрывать, Милтон и сам от себя ожидал чего-то другого, но как только взял в руки тетрадь, понял, что пишет какую-то муть, слова доброго не заслуживающую. Но Лайонел ничего насчет послания не сказал. Он подошёл сзади, обнял Чарли за талию, уткнувшись носом ему в шею и замер так. – Что-то ты слишком много на себя наговариваешь, – произнес через некоторое время. – Это совсем неплохо. А признание в любви, настоящее, от души, а не ради галочки скажет гораздо больше тысячи слов. – Как «Рафаэлло»? – Да. Только намного ценнее. Кстати, что ты там, на стикере, написал? – Я выставил себя эгоистом, – хмыкнул Милтон. – Почему же? – Вот, – Чарли взял в руки коллаж и показал его Лайонелу. На бежевом листке аккуратным почерком было написано: «Желаю тебе улыбаться, как можно чаще, ведь твоя улыбка восхитительна». – И в чём же заключается эгоизм? – В том, что здесь есть прямая выгода для меня. Ведь именно я буду любоваться твоей улыбкой.