Унесённые Олимпиадой.

      Размытые, неясные очертания комнаты, приглушённые, как если бы доносились через плотный слой ваты, разговоры и едва различимые силуэты людей, пребывающих в помещении, — вот, что я увидела и услышала, приходя в сознание. Несмотря на желание подняться и осмотреться, я осталась в прежнем своём положении, то есть лежала на больничной койке. Наконец рассудок вернулся настолько, что до меня стали доходить разговоры — говорил Юзу с человеком в белом халате, нетрудно догадаться, что им был врач. — Я считаю, что ей всё же следует лечь в больницу, — сказал он, — так нельзя. — Не вижу в этом прямой необходимости. — Безапеляционно заявил доктор. Это был широкоплечий японец лет пятидесяти, с крупным лицом, зачёсанными назад волосами цвета воронова крыла и очками с угловатой светлой оправой, которые придавали ему вид если не учёный, то во всяком случае интеллигентный. — Но вы же знаете, как она плохо себя чувствует! Её тошнит, она падает в обморок! Уж не хотите ли вы сказать, что это признак простой усталости и переутомления? — I won't talk to you until you calm down.¹ — Развёл руками доктор. Надо же. Никогда бы не подумала, что японцы используют в речи английский язык. — Всё же я уверен, что ей необходимо лечение, — еле сдерживая ярость, проговорил Юзу. — И я требую, чтобы вы оказали ей помощь. — Меня несколько возмутил факт распоряжения мной и моим здоровьем, к тому же, я вспомнила, как здесь оказалась, и не остыла ещё моя обида на Юдзуру, поэтому я выпалила: — Не нужно мне никакое лечение! — Резко вскочила я. Ханю попытался взять меня за руку и успокоить, но я грубо прервала его и присела обратно. Глубоко уязвлённый таким моим поведением, Юзу отвернулся и опустил глаза. Мне стало стыдно. — Видите, — торжествующе улыбнулся доктор, обращаясь к фигуристу, — даже Евгения поддерживает меня. Евгения, — обратился он ко мне, — у вас сильное переутомление. Очевидно, стресс и переживания во время Олимпийских игр сделали своё дело, и вы заболели. На время вам нужно отказаться от тренировок и всего того, что заставляет вас нервничать.       Он ещё много чего говорил, но я не слушала. Моё внимание было приковано к Юдзуру. Фигурист посмотрел на меня, и в этом его взгляде была заключена такая невыразимая тоска, что мне стало больно от осознания того, что всё это из-за меня. Я действительно причинила ему много страданий — зачем? Юзу ведь всегда поддерживал меня, даже когда никого не было рядом и никого не волновала моя судьба. Зачем, зачем я так с ним обошлась? Да, он не был уверен в себе и своих признаниях — что с того? Меня вдруг посетила мысль, что я могу потерять Юдзуру, и это будет справедливо, и какой неописуемый страх закрался в мою душу! А ведь он уедет! Уеду и я, и когда мы потом встретимся? Сердце моё затрепетало, и я поняла, почувствовала, что не должна отпускать Юзу, потому что возможности вернуть его у меня больше не будет. Я люблю его? Да, я люблю его! И почему я признаюсь себе в этом только сейчас! Ах, Юзу, как давно он хотел услышать эти слова… Конечно, я должна всё ему рассказать! Ах, Юзу, Юзу. — Делайте, что хотите, — поднялся Ханю, после попрощался и поклонился. Юзу покинул кабинет прежде, чем я успела что-либо сказать. Так, ничего. У меня ещё есть время.

***

      Надеясь, что Юдзуру ещё не уехал, я поднималась к нему, перепрыгивая через ступеньки. Это последний мой шанс всё исправить. Да, именно последний.       Я постучала. Дверь не была заперта, и я вошла. В комнате царил полумрак; Юзу сидел в кресле напротив окна, купаясь в свете луны. Я нерешительно пошла к нему, не зная, как действовать и что говорить. Он не встал — только пододвинул мне кресло, и я опустилась в него. Мне так хотелось крикнуть: «Я люблю тебя!», и казалось, что именно теперь, в эту ночь, настал час, когда я должна сказать о том, что у меня на душе.       Юзу смотрел куда-то мимо меня, и я увидела в них то же выражение, как тогда, на Олимпиаде, когда он сказал мне, что будет выступать, несмотря на травму, — удивление человека, который, хорошо зная себя, внезапно обнаруживает в своей душе верность чему-то неожиданному и страшится собственного открытия.       По моему телу прошла дрожь, и затеплившийся было свет радости исчез, — исчезло тепло и счастье, которые побуждали мчаться как на крыльях. Взгляд Юзу снова обратился ко мне. — Мне жаль. — Что ты хочешь этим сказать? — Не поняла я. Он повернулся, и хотя я была в смятении и понимала не очень ясно, тем не менее удивилась, увидев, что он смотрит на меня равнодушно — как человек, который наблюдает последний акт не слишком забавной комедии. — Мне кажется, я говорю достаточно понятно. Мне действительно жаль. Жаль себя, тебя, всех. Ну ничего, скоро я уеду и постараюсь сделать всё возможное, чтобы наши пути больше не пересекались. — Уедешь? — воскликнула я. — Нет! Нет! — Я хотела было что-то сказать, запуталась, вскочила на ноги и, подбежав к Юзу, вцепилась ему в локоть: — Ох, до чего же ты не прав! Ужасно не прав! Я не хочу, чтобы ты уезжал. я… — И я умолкла, не находя слов. Он взял меня за подбородок, чего я никак не ожидала и в обычной жизни бы воспротивилась, но сейчас не могла. Фигурист, осторожно приподняв моё лицо к свету, внимательно посмотрел мне в глаза. А я смотрела на него, вкладывая в свой взгляд все свои чувства, и губы мои предательски задрожали, когда я попыталась что-то произнести. Слова не шли с языка — я пыталась найти в его лице ответные чувства, вспыхнувшую надежду, радость. Ведь теперь-то он, конечно, все понял! Но я видела перед собой лишь замкнутое, равнодушное лицо. Японец отпустил мой подбородок, повернулся, подошел к кресту и сел, вытянув ноги, устало свесив голову на грудь, — глаза его задумчиво, безразлично смотрели на меня из-под черных бровей. Я подошла к нему и, ломая пальцы, остановилась. — Ты не прав, — начала я, обретя наконец дар речи. — Юзу, сегодня, когда я поняла, я всю дорогу бежала — до самого отеля, чтобы тебе сказать. Юзу, я… — Ты устала, — сказал он, продолжая наблюдать за мной. — Тебе нужно лечь. — Но я должна сказать тебе! — Женя, — медленно произнес он, — я не хочу ничего слушать — ничего. — Но ты же не знаешь, что я собираюсь сказать! — Это написано на твоём лице. Что-то или кто-то неожиданно открыли тебе мои чувства, которые предстали перед тобой в. Как это у вас, у русских? «В новом свете»? — Он слегка пожал плечами. — Не нужно об этом говорить. Я чуть не задохнулась от изумления. Он знает, он понимает — он любит меня! Ему ни о чем не надо говорить! Конечно, Юзу больно оттого, что я так долго им пренебрегала, конечно, он еще не верит этой внезапной перемене. Мне предстоит заполучить его, проявив доброту, убедить его, осыпая знаками любви, и как приятно будет мне все это! — Юзу, я тебе все расскажу, — сказала я, упираясь руками в подлокотники его кресла и пригибаясь к фигуристу. — Я была так не права, я была такая дура… — Женя, прекрати. Не унижайся. Это невыносимо. Прояви немного достоинства, немного гордости, чтобы хоть это осталось, когда будешь вспоминать обо мне. Нет необходимости в этом последнем объяснении. Я резко выпрямилась. Последнее объяснение? Что он имел в виду, говоря: «этом последнем»? Последнем? — Но я все равно скажу, — быстро заговорила я, опасаясь, что он не станет слушать. — Юзу! Я так люблю тебя! И наверное, я люблю тебя уже многие годы и, такая дура, не понимала этого. Юзу, ты должен мне поверить! Он смотрел на меня — это был долгий взгляд, проникший в самую глубину моей души. Я видела по его глазам, что он верит. Но это мало его интересовало. Неужели Юдзуру станет сводить со мной счеты — именно сейчас? Будет мучить меня, платя мне той же монетой?! — Я тебе верю, — сказал Ханю наконец. — Неужели ты не рад, узнав… я хочу сказать: теперь, когда я… Встретившись с Ханю взглядом, — а глаза у него были такие усталые, — я смущенно умолкла, застеснявшись, как девушка, впервые оставшаяся наедине со своим возлюбленным. Хоть бы он немного мне помог! Хоть бы протянул руки, и я с благодарностью кинулась бы ему в объятия, положила голову ему на грудь! Мои губы, прильнувшие к его губам, могли бы сказать ему все куда лучше, чем эти спотыкающиеся слова. Но глядя на фигуриста, я поняла, что он удерживает меня на расстоянии не из мстительности. Вид у него был опустошенный, такой, будто все, о чем я ему говорила, не имело никакого смысла. — Рад? — сказал он. — Было время, когда я отблагодарил бы небеса, если бы услышал от тебя то, что ты сейчас сказала. А сейчас это не имеет значения. — Не имеет значения? О чем ты? Конечно, имеет! Юзу, ты же любишь меня! Я знаю, что любишь — Но, Женя, тебе никогда не приходило в голову, что чувства могут остыть? Я смотрела на фигуриста, теряя дар речи. — Вот и мои остыли, — продолжал он, — остыли в борьбе с твоим безумным характером. — Но любовь не может остыть! У тебя, что, кто-то появился? — Вдруг спросила я и прикусила язык. Юзу рассмеялся. — Неужели ты считаешь, что в том, что я охладел к тебе, виноват кто-то третий? Конечно, мне нравится пофлиртовать с фигуристками, но это пустое. Если ты в состоянии послушать меня несколько минут, не перебивая, я готов объяснить, что имею в виду. Я села; нежный лунный свет падал на моё белое растерянное лицо. Я смотрела в глаза Юзу, которые знала так хорошо — и одновременно так плохо, — слушала его тихий голос. — Знаешь такую цитату. Не помню, кто сказал, но. «Уважай себя настолько, чтобы не отдавать всех сил души и сердца тому, кому они не нужны и в ком это вызвало бы только пренебрежение»²? Жаль, что я ей не воспользовался. Ты думала о том, что я любил тебя? Любил многие годы? Во время соревнований я уезжал, пытаясь забыть тебя, но не мог и снова возвращался. Я выкраивал график шоу и соревнований, чтобы пересечься с тобой. Ты мне была так дорога, что я готов был облететь всю планету только ради встречи с тобой. Я любил тебя, но не мог дать тебе это понять. Даже не из-за моей нерешительности, в которой ты так рьяно обвиняла меня накануне. Ты так жестока к тем, кто тебя любит, Женя, пусть даже и не задумываешься об этом. Я сидела еле дыша, слушала и ждала. — Я знал, что ты меня не любишь. Я был настолько наивен, что считал, будто мне удастся стать для тебя любимым человеком. Смейся сколько хочешь, но мне хотелось заботиться о тебе, быть рядом с тобой, защищать тебя. Я хотел жениться на тебе, быть твоей защитой, лишь бы ты была счастлива. Тебе пришлось столько пройти, Женя. Никто лучше меня не понимал, через что ты прошла и мне хотелось сделать так, чтобы ты перестала бороться, а чтобы я боролся вместо тебя. Голос его звучал спокойно, но устало, и было в нем что-то, что пробудило далекий отзвук в моей памяти. Я уже слышала такой голос — в другом месте, в один из решающих моментов своей жизни. Где это было? Голос человека, смотрящего на себя и на свой мир без всяких чувств, без страха, без надежды. Так говорили многие фигуристки на Олимпийских играх, зная, что медали им не достичь, — с усталым спокойствием, свидетельствовавшим о неотвратимости конца в гораздо большей мере, чем если бы в их словах звучали горечь или отчаяние. И как тогда от интонаций в голосе обречённых спортсменок я вся похолодела, так и сейчас от тона Юзу сердце моё упало. Его голос, его манера держаться даже больше, чем слова, ужаснули меня, заставив почувствовать, что радостное волнение, испытанное несколько минут тому назад, было преждевременным. — Все говорило о том, что мы предназначены друг для друга. Все, потому что я — единственный из наших знакомых — любил тебя по-настоящему искренне. Я любил тебя и решил рискнуть. Но, — Юзу пожал плечами, — я все перепробовал, и ничто не помогло. А я ведь так любил тебя, Женя. Если бы ты только мне позволила, я бы любил тебя так нежно, так бережно, как ни один мужчина никогда еще не любил. Но я не мог дать тебе это почувствовать. — О, Юзу… — начала было я, чувствуя себя глубоко несчастной, но он жестом заставил меня умолкнуть и продолжал: — А когда я тебя поцеловал… Я думал… я надеялся… я так надеялся, что боялся встретиться с тобой наутро и увидеть, что я ошибся и что ты не любишь меня. Я так боялся, что ты будешь надо мной смеяться. Потому и послал это дурацкое письмо. А когда ты вбежала в мою комнату и упала, трясся от страха. А до этого предлагал перейти к Орсеру, чтобы чаще тебя видеть, и если бы ты сделала хотя бы шаг мне навстречу, мне кажется, я стал бы целовать следы твоих ног. Но ты этого не сделала. — Юзу, но мне же тогда так хотелось быть с тобой, а ты прислал это письмо! В самом деле хотелось! По-моему… да, именно тогда я впервые поняла, что ты мне дорог. — Ах, да ладно, — сказал фигурист. — Похоже, мы оба тогда не поняли друг друга? Но сейчас это уже не имеет значения. Я все это говорю для того, чтобы ты потом не ломала голову. Когда я отвёл тебя в кабинет врача, и тебе было плохо, причем по моей вине, я так надеялся, что ты скажешь хоть одно доброе слово, но ты только обвинила меня, и тогда я понял, что я просто дурак и между нами все кончено. Он умолк, глядя сквозь меня. А я молча смотрела на его мрачное лицо. . Внезапно мне стало жалко его, так жалко, что я почти забыла и о собственном горе, и о страхе, рожденном его словами. Я могла понять его стремление оградить себя — так похожее на моё собственное, его несгибаемую гордость, не позволявшую признаться в любви из боязни быть отвергнутым. — О, Юзу, — прошептала я и шагнула к нему в надежде, что он сейчас раскроет мне объятия и привлечет к себе. — Юзу, мне очень жаль, что так получилось, но… теперь мы можем быть так счастливы, когда знаем правду. И… Юзу… посмотри на меня, Юзу! — Нет, — сказал Ханю, будто отказывался от протянутой ненужной ему вещицы. — Юзу, не надо. Ну, что мне тебе сказать, чтобы ты понял. Я ведь уже говорила, что мне очень жаль и что я… — Женя, ты так глупа. Ты всерьёз считаешь, что если сказала: «мне очень жаль», все ошибки и вся боль могут быть перечеркнуты, стерты из памяти, что из старых ран уйдет весь яд… Возьми мой платок, Женя. Сколько я тебя знаю, никогда в тяжелые минуты жизни у тебя не бывает носового платка. Я покорно взяла у него платок, высморкалась и села. Было совершенно ясно, что Юзу не раскроет мне объятий. И становилось ясно, что все эти его разговоры о любви ни к чему не ведут. Это был рассказ о временах давно прошедших, и смотрел он на все это как бы со стороны. Вот что было страшно. Он взглянул на меня задумчиво, чуть ли не добрыми глазами. — Тебе всего восемнадцать. Это еще не так много. Можно даже сказать, совсем юный возраст для человека, который завоевал мир и потерял страхи, верно? Не смотри на меня так испуганно. . А мне было страшно. Я думала: «Ведь Юзуру — все для меня, а я его теряю. И если я потеряю его, ничто уже не будет иметь для меня значения! Нет, ни друзья, ни медали… ничто. Если бы он остался со мной, я бы даже готова была снова стать рядовой фигуристкой. Не может же он… Ах, конечно, не может!» Я вытерла глаза и сказала в отчаянии: — Юзу, если ты когда-то меня так любил, должно же что-то остаться от этого чувства! — От всего этого осталось только сочувствие и доброта. «Сочувствие! Доброта! О боже!» — теряя последнюю надежду, подумала я. Все что угодно, только не сочувствие и не доброта. — Значит… значит, я все уничтожила… и ты не любишь меня больше? — Да. — Нет, Юзу! Я же могу. Он с наигранным ужасом поднял руку, и его черные брови поползли вверх, придавая лицу насмешливое выражение. — Не принимай такого решительного вида! Прибереги для следующего сезона. А кроме того, я уезжаю. Губы мои задрожали, прежде чем я успела сжать зубы и остановить дрожь. Уезжает? Нет, что угодно, только не это! Да как я смогу жить без него? — Я уезжаю. — Ты бросаешь меня? — Не делай из себя трагическую фигуру брошенной возлюбленной. Эта роль тебе не к лицу. И Анна Каренина, кстати, тоже. — Ты мне нужен. Возьми меня с собой! — Нет, — сказал он тоном, не терпящим возражений. Мне казалось, что я сейчас разрыдаюсь, безудержно, как ребенок. Я готова была кинуться на пол, кричать, бить ногами. Но какие-то остатки гордости и здравого смысла удержали. Я подняла голову и постаралась спокойно спросить: — Куда ты едешь? В глазах его показалось восхищение, и он ответил: — Сначала в Японию, а потом — тренироваться в Торонто. — Хватит, — внезапно сказала я. Я едва ли слышала, о чем он говорил. Я знала только, что не в состоянии выносить дольше звук его голоса, в котором не было любви. Он умолк и вопросительно взглянул на меня. — Ну, ты поняла, что я хотел сказать, да? — спросил он, поднимаясь. Я протянула к нему руки ладонями кверху в жесте мольбы, и все, что было у меня на сердце, отразилось на лице. — Нет! — выкрикнула я. — Я знаю только, что ты меня разлюбил и что ты уезжаешь… Он помедлил, словно решая про себя, не будет ли в конечном счете великодушнее по-доброму солгать, чем сказать правду. Затем пожал плечами. — Я не мог бы жить с тобой и врать тебе — и, конечно, не мог бы врать самому себе. Я даже тебе теперь не могу лгать. Мне хотелось бы волноваться по поводу того, что ты делаешь и куда едешь, но я не могу. — Он перевел дух и сказал небрежно, но мягко: — Мне на это наплевать. Я молча смотрела ему вслед, пока он подходил к двери, и мне казалось, что я сейчас задохнусь от боли, сжавшей грудь. Вот сейчас звук его шагов затихнет, и вместе с ним умрет все, что в моей жизни имело смысл. Теперь я знала, что нечего взывать к его чувствам или к разуму — ничто уже не способно заставить этот холодный мозг отказаться от вынесенного им приговора. Теперь я знала, что он действительно так думает — вплоть до последних сказанных им слов. Я знала это, потому что чувствовала в нем силу — несгибаемую и неумолимую. «Но, — закричало сердце, отметая всё прочь и тут же заныв, — я не могу дать ему уйти! Должен же быть какой-то выход!» «Конечно, — сказала я себе, — выход непременно найдётся». Юзу покинул номер, а я не понимала, для чего он тут меня оставил. Только сейчас я заметила, что комната несколько опустела, кинулась к шкафу и обнаружила, что все вещи фигуриста исчезли. Значит, он всё-таки ушёл, оставил меня. Мне было слишком трудно, слишком больно, чтобы догонять его и объясняться; все мои душевные силы были исчерпаны, и не было выхода лучше, чем упасть на кровать, на которой совсем недавно спал Юзу, почувствовать его запах и забыться глубоким, тяжёлым сном.