Сиренами рождаются

Сложно помнить что-либо о том, чего никогда не знал. Майя никогда не видела тех, кого принято называть семьей: мать — женщину, ее родившую, отца — мужчину, этому поспособствовавшего, возможно, еще их родителей, бабушек и дедушек, еще братьев и сестер, если таковые имелись. В храм ее отдали еще с младенчества, поэтому для сирены было полнейшей загадкой их отношение к оставленной дочери. Отказались ли они от нее под принуждением братьев? Или, испугавшись, сами принесли к порогу, едва увидев синие рисунки на теле ребенка? Наставники не давали девушке никаких ответов; более того, подобные вопросы не поощрялись, поэтому Майя перестала их задавать. И все же — из окон иногда были видны играющие дети, внимательно наблюдающие за ними женщины, и это заставляло сирену приглядываться к бумажным (как старомодно!) архивам ее обиталища. Вдруг там есть запись о том, кто именно оставил маленькую синеволосую девочку? — Доброй ночи, дитя, — пожелал брат Софис и вышел из ее кельи. День был напряженным — уроки и тренировки с утра до позднего вечера — но сирена была полна решимости исполнить задуманное, несмотря на всю свою усталость. Она пролежала в кровати с час, борясь со сном; то и дело она щипала себя, чтобы отогнать дрему. Наконец, решив, что все в храме уже разошлись по кельям и заснули, она выскользнула из-под одеяла, взяла под подушкой фонарик и прокралась к выходу в коридор. Если бы кто-нибудь из братьев в тот момент оказался рядом, то принял бы ее за привидение в длинной ночной рубашке, которую сшила специально для сирены одна из тех женщин на улице. Едва ли добровольно, но тогда Майя об этом ничего не знала. Тщательно выбирая место, куда ставить ногу, она добралась до библиотеки. К счастью, замков на всю обитель у них было два: здоровенные, тяжелые, один на больших воротах, а второй, как ни забавно, на дверях в хранилище. Створки скрипнули, пропуская девочку внутрь, и Майя поспешила поскорее дойти до нужной секции, заполненной толстыми томами нудных «Анналов братства», не несших, как правило, никакой ценности и только забивавшей мозги разной чепухой. Сирена их точно терпеть не могла. Зато несколько лишних монахов изображали деятельность. Прижав фонарик плечом к уху, девочка стянула с полки запылившуюся тяжелую книгу (в братстве очень любили рукописи, они казались солиднее) и перетащила на ближайший стол. Разобраться в каракулях летописца было непросто по причине его отвратительного почерка, но Майю подстегивало неуемное детское любопытство: найдется ли в этом фолианте та единственная интересная и важная информация? Братья научили ее читать, писать и считать уже давно, но ограничились базовыми навыками, уделяя гораздо больше внимания контролю способностей; дальше постигать премудрости наук сирене приходилось самостоятельно. И даже с определенным успехом. Страницы пожелтели со временем и приобрели неприятный оттенок не то спитого чая, не то мочи. Майя фыркнула, подцепляя очередной тонкий уголок: насколько же ЭХО практичнее! И почему Орден не может использовать их не только для передачи сообщений? Дойдя до нужного месяца, она начала листать медленнее, бегло просматривая записи и даты. В самом низу шестого листа обнаружился выписанный витиеватыми буквами заголовок: Майя. Синими чернилами. Похоже, сама запись (и ценнейшее мнение летописца) не поместилась на страницу. Неверными, дрожащими от волнения пальцами сирена попыталась перелистнуть и наконец получить ответ на свой вопрос. — Что ты делаешь здесь, дитя? — спросили от двери. Майя обернулась и обнаружила, что в библиотеке, помимо ее самой, находился еще и один из братьев-летописцев. Отпираться заявлением о том, что заблудилась — бесполезно, бессонница же в голову не пришла, поэтому девочка промолчала. — Что ты здесь делаешь? — повторил брат, приближаясь. Сирена ненавидела такое выражение лица, какое было у него сейчас: чуток строгое, но все равно доброе, всепрощающее. Ребенок нашалил по наивности и простоте своей, незачем ее ругать. Мерзко. Но, разумеется, заявить ему это в лоб она не могла. — Читаю летописи, — ответила Майя, перекладывая фонарик в руку, потому что удерживать его головой было не очень-то удобно. — Похвально, — он улыбнулся, взял книгу и поспешно закрыл, слегка изменившись в лице. Том был водворен обратно на свое законное место. — Но не ночью же, дитя, ночью нужно спать. Идем, я провожу тебя в твою келью. Бросив последний взгляд на заветную полку, сирена с тяжелым вздохом повиновалась. Что-то ей подсказывало, что больше у нее не будет возможности покопаться в архивах. Как выяснилось позже, предчувствие не обмануло: в храме не появился третий замок, но ближайший месяц все наслаждались неожиданно быстрой и простой растопкой. Орден, похоже, все же решил либо перейти на ЭХО, либо забросил всю унылую идею с летописями и сжег все старые свидетельства. — Так что, — заключила Майя, отставляя в сторону пустой бокал с сиротливой соломинкой, — ничего я о них не помню и не знаю, так и запишите. Горе-интервьювер в Убежище, на которого она натыкалась (или наоборот) с завидной регулярностью, похоже, не был удовлетворен такой формулировкой и на выпитый мокстейль смотрел едва ли не с сожалением. Его проблема. Искателей он преследовал денно и нощно, пытаясь выведать у них какую-нибудь любопытную информацию. Если поначалу он только раздражал, вскоре кое-кто предприимчивый сообразил, как тянуть из бедняги деньги и раскручивать его на выпивку под предлогом ответа на парочку вопросов. И раздражать он перестал. — Совсем-совсем ничего? — упавшим голосом переспросил он. — И даже никакого мнения касательно их? — Приятель, я их не знаю, — раздельно проговорила сирена. — И знать не хочу, потому что единственное, что они для меня сделали — родили. И все. — Но ведь они прятали от вас что-то в тех записях! — предпринял сталкер местного масштаба последнюю попытку. — Думаешь, безопасно хранить записи о том, что ваше божество было рождено человеком? — хмыкнула Майя. В дверях мелькнул один из ее товарищей, помахав рукой, идем, дескать, и женщина поднялась на ноги с продавленного диванчика в баре Мокси. Ее уже ждали, а пить было нечего.