Как я полюбил психопата и бросил учебу

      Знаете, это хорошая идея. Писать вам письма. Или не вам. Или просто в стол. В любом случае, она мне понравилась. Я где-то вычитал, что это помогает сосредоточиться. Но, честно говоря, проблем с концентрацией у меня нет. А вот проблемы с гневом есть. Тот мозгоправ, не помню по имени, но вроде бы Вениамин, говорил мне так. Может быть, вы знакомы? Все мозгоправы знакомы, это факт. Такой же факт, что и все адвокаты знакомы. И психопаты тоже.       Он говорил, все проблемы у меня из детства. То, что я сирота, то, что рос в среде негативной, то, что образования должного не получил, и вообще друзей у меня не было. Спрашивал меня все заискивающим голосом, голову наклонял, кивал медленно и смотрел на меня так, словно видел меня насквозь. Видел насквозь и детство, и юношество, и сейчас меня видел, и потом заодно. Говорил, вас в детстве недолюбили, вот, Волков, вы и взялись за нож. У нас же в России как: все проблемы оттого, что кто-то кого-то не любит, не иначе. Не любили вас, Волков, а вы вот любили, нож-нелюбовь-Россия-молоток-череп-хруст-бла-бла-бла и прочая чушь, чтобы поскорее поставить мне маниакально-депрессивный.       Ладно. Все не так. Заново.       Здесь занятий на самом деле не так много. Лежишь себе в койке, в потолок смотришь, соседа пару раз прикладываешь, чтоб не расслаблялся (шучу, шучу, конечно, потому что сосед мой чудо: тише травы, ниже воды – вроде так пишется? – насрать). В общем, заняться тут особо нечем. Книги в библиотеке меня мало интересуют, но, чувствую, рано или поздно и на них перейду. А пока у меня есть карандаши и бумага – вот и развлечение на ближайшее время. Можно, конечно, как другие. Вязать куколок из ниток (носки лучше всего – сосед же и наплел: вычитал где-то, пацан хренов) или из хлеба фигурки там мять (пробовал, но это очень скучно и уныло: сидишь, как придурок, свою же еду прохериваешь, сушишь ее еще потом – трата времени). Хотя теперь мне о времени жаловаться вообще не приходится. Здесь его больше, чем на воле. Там у вас двадцать четыре часа в сутках, а тут у нас как минимум сорок. По ощущениям точно. У вас там люди, лица новые, идешь в пункт А, потом в пункт Б, а там и день закончился. А у меня тут сосед, прогулка на полчасика, телевизионщики, может быть, сунутся или студенты какие – а потом понимаешь, что прошло часов пять максимум.       Я ведь должен рассказать вам свою историю, верно? Рассказать все с самого начала, как я начинал, как я становился и как я стал. Мне вот этот Вениамин так же говорил. У меня всегда было чувство, что на меня-человека ему глубочайше насрать. Сидит в своем кресле, выслушивает истории таких, как я, впитывает их, как губка, смотрит глазами блестящими, наслаждается подробностями моих деяний. А потом говорят, что я маньяк, что меня в тюрьму надо. А какой же из меня маньяк? Разве у меня есть хоть какая-то мания? Ни разу, Дмитрий Как-вас-тамович, ни разу. Я убийца, причем серийный, но не маньяк. Меня в принципе как-то раздражает, что многие путают эти два понятия. Как будто каждый убийца автоматически маньяк, а каждый маньяк обязательно убийца.       Я снова ушел не туда. Ладно.       Короче. Слушайте.       Детство у меня было странным. Не то чтобы странным – я просто не помню его. Примерно лет так до семи точно не помню. Периодически я подходил к Анжелике Георгиевне (это была наша директриса, женщина жуткая, со слишком ярким макияжем и постоянно съезжающим париком, которую все безмерно уважали, в том числе и я) и пытался узнать у нее что-нибудь о себе. Ну, где родился, маму как звали, папа кем был, на кого я больше похож, почему я вообще здесь оказался. А она от меня все отмахивалась, говорила, мол, иди, Олежа, иди, потом когда-нибудь узнаешь, а сейчас нет. И где-то до двенадцати лет я понятия не имел, что было у меня до государственного детского дома номер 5. Ну, кроме того, что говорила Маргарита Прокопьевна (это уже моя учительница, вела русский и литературу – до тошноты занудливая женщина, которая, как нам всем казалось, в этой жизни любила только Льва Толстого). Так вот, в моменты, когда я переставал ей нравиться за невыполненную домашку, она то и дело говорила о моей «дурной наследственности». Да и пару раз, когда она отводила меня к Анжелике Георгиевне, а та выставляла меня за дверь, чтобы поговорить с Прокопьевной, я слышал, как они то и дело говорили что-то вроде: «Да ты ведь помнишь, кто его отец, да чего еще ожидать с такой кровью, да из него путного ничего и не вырастет, если мы направлять не будем, да это наше кредо (это слово Прокопьевна всегда говорила с особой интонацией – оно ей явно жутко нравилось) и всякое такое». В общем, на мне поставили крест еще в то время, чем я поначалу, конечно, был расстроен. А потом привык. Дурная и дурная. Не выкачать же из меня теперь кровь из-за этого.       Походы к Георгиевне, кстати, были у меня регулярными. Не только из-за Прокопьевны и ее дурацких сочинений. Чаще я в кабинете оказывался из-за поведения. Дрался постоянно. А вы, наверное, читая эти строки, сейчас сидите такой важный, очки на переносице поправляете и вписываете в мое дело: «Не-вме-ня-е-мый», потому что стоит только кому-то сказать, что он в детстве любил драться, как вы, мозгоправы, тут же вешаете на него горстку диагнозов и сидите с видом, как будто знаете все наперед. Но это неважно. Суть в том, что я так часто появлялся у Георгиевны, что мне ее кабинет даже нравиться начал. Окна ее кабинета выходили прямо во двор, и летом вид был очень классным. Прямо возле окна рос мощный такой дуб, который был, наверное, даже старше этого самого детдома, и его ветки постоянно закрывали часть обзора (иногда это играло нам на руку: мы находили эту «слепую зону», перебирались через забор и сбегали в город – ненадолго, правда, да и до самого города редко добирались из-за расстояния). В кабинете было полно растений. В них я совсем не разбирался ни тогда, ни сейчас, потому знал наверняка только то, что на подоконнике и на столе в сумме стояло шесть кактусов: три больших, два маленьких и один с цветком. А еще шкафы. Куча шкафов. И на каждом шкафу по рисунку от младших воспитанников. От старших, которые поталантливее, – на стенах. Рядом с похвальными грамотами и чем-то там еще. И когда мне позволяли остаться внутри, а не выставляли за дверь, я все внимательно рассматривал. Потому что всегда знал, что мне это пригодится.       Мне кажется, они бы и не рассказали мне ничего. В любом случае, я все узнал сам. Дождался обеда, который Георгиевна не пропускала (старшие, помню, шутили, что это из-за того, что поваром работает ее муж – оказалось, не муж, а сын, но тоже неплохо). Так вот, дождался обеда и проник к ней в кабинет. Наши документы она держала в шкафу, дверцу которого украшал рисунок младшего воспитанника (или воспитанницы – понятия не имею): маленький котенок с зелеными усами нюхает огромный цветок ядовито-желтого цвета. Перебирал документы быстро, а сам все смотрел в сторону двери. Не сомневался, что услышу наверняка, если кто-то будет идти, но страх есть страх. Найти себя с первого раза не удалось: то шаги мерещились, то попросту забывал свою фамилию.       Вообще, к двенадцати годам я успел нафантазировать себе всякого. Это что-то вроде развлечения было: представлять, какими были мои родители. Поначалу это просто были мама и папа, как у всех: ходят на работу, любят распродажи и, конечно же, меня. А потом начались эти истории о «дурной наследственности» и прочей херне. И мой папаша стал превращаться в бандита, в гангстера, в пирата (иногда космического), а маманя становилась то его верной спутницей, то бандиткой из другой группировки, с которой они сбежали в закат. Словом, я уже представлял криминальное прошлое моих родителей во всей красе и во всей романтике: и умерли они, взявшись за руки, от пуль милиции. Драматично, красиво и до тошноты дешево.       И все оказалось не так.       Знаете, когда вы оказываетесь в детском доме, помимо кипы документов о вашем рождении, здоровье, всех живых родственниках (которые от вас отказались в виду каких-то там обстоятельств), есть еще и сведения о ваших родителях. Наверное, они нужны для того, чтобы было, что еще показать будущим опекунам. Чтобы они тоже знали, что у вас «дурная наследственность». Не знаю. Меня никогда никто не пытался усыновить – мне неоткуда об этом знать.       В любом случае, мои фантазии оказались далеки от реальности. Дальше, чем я предполагал. Это было такое… странное ощущение. Разочарование, растерянность и немного злости. Я, конечно, продолжал узнавать о них больше. Уже не из документов. Уже из разговоров. Георгиевна ведь все-таки меня за руку поймала. Не буквально, но вы понимаете. Выговор устроила, по шее дала. А потом все-таки рассказала. Видела, что я буду возвращаться, если она этого не сделает. Умная женщина.       После такого в хороших книгах с такой ноткой грусти пишут что-то вроде: «Это был мой первый шаг в пропасть». Или нет, что-то типа: «В тот день я понял, что уже ничего не будет как прежде». Но, если честно, в моей жизни ничего не изменилось. Не знаю, может, из-за того, что я был мелким и глупым, а большую часть моих мыслей занимало разочарование из-за того, что мой папаша оказался не космическим пиратом, а моя мамаша не сбежала к нему, предав свою бандитскую группировку. А не тот факт, что мой батя был наркоманом и алкашом, который зарезал мою мать, пока она спала.