Идеальные Солдаты

      В начале была темнота.       Следом образы — размытые, как сквозь мутное стекло. Бесконечные ступени наверх, бетонные, истёртые тысячей ног. Огромная рука, сжимающая его крохотную.       И ни звука вокруг, кроме призрачного голоса поезда где-то снаружи, далеко-далеко позади.       С каждым кадром становится чётче картинка. Каждый прожитый день, месяц, год — набор слайдов. Немое кино.       В тёмной квартире амулеты из перьев на стенах, пыль и тени в углах, белёсый сумрак из окон. За входной дверью лестничная площадка, там тусклые лампочки и облупившаяся краска перил. Снаружи под грязно-серым небом — десяток одинаковых высоток, двор с песочницей, кривая улица в центр и пустырь. Под ногами асфальт в трещинах, непросыхающие лужи и одуванчики на обочине. Иногда земля дрожит, будто живой исполинский зверь; переглядываются встревоженные люди, прижимают к себе детей мамаши.       А детей в их дворе много: серые куртки, дикие взгляды, игры в войнушку. Он бы с ними играл, но не зовут — лучшие роли разобраны, а рядовым он не станет. Подчиняться тому, что не кажется правильным, он не любит, а у них смелые солдаты Содружества ничем не отличаются от подлых врагов с Луны. Он лучше знает, как надо, он уверен в этом и до глубины души обижен, что с ним не согласны.       Дома тётка, огромная, чёрная, беспокойная; сидеть с книжками не даёт, выгоняет наружу, к остальным. Толстые губы её шевелятся, но он не помнит ни звука. Когда все слова сводятся к ругани и причитаниям, хранить их в памяти не возникает желания.       К зиме во дворе новый ребёнок, застенчивый плакса чуть младше прочих. Мальчишки смеются над ним и дразнят. Приходится выручать, заработав десяток ссадин и разбив жирдяю-заводиле нос.       У новичка дома светло и прибрано, мама встречает с ободряющей улыбкой. Её голос звучит как музыка. Немое кино полнится звуками, за ними приходят ощущения и запахи. На светлой кухоньке пахнет сдобой, улыбчивая мама щекотно мажет обоим разбитые коленки и хвалит за смелость.       Больше на улице не одиноко, есть с кем поиграть в храбрых солдат Содружества, закидав «лунатиков» из двора грязью. Есть кем командовать, объясняя правила — новичок со всем соглашается без споров. Вот только в драки следом не лезет, предпочитая сбегать и прятаться, потому двор день за днём достаётся компашке друзей жирдяя.       За серыми высотками лежит большая свалка, ребята со двора туда не ходят, боятся. Перед свалкой пустырь, позади — железная дорога, откуда постоянно доносятся грохот колёс и протяжные, тоскливые гудки. Ночами там полно бездомных собак, а днём — чёрных огромных ворон. Они чем-то похожи на тётку, потому совсем не кажутся страшными.       Пустырь покрыт жидкой грязью и никому особо не интересен. До самого сетчатого забора свалки простирается ничейная территория. Новичок идти туда играть не хочет, хоть и соглашается, что оттуда никто не прогонит. Вороны искоса наблюдают, когда они, взявшись для храбрости за руки, всё-таки подходят к забору.       Земля снова дрожит, как от сотни поездов разом. Под новичком словно рот открывается, влажная грязь пустыря глотает его, не дав даже вскрикнуть. Снаружи остается только его крошечная ручка.       Картинки мелькают калейдоскопом. Каждая как клеймо на сетчатке, ни одну из памяти не выкинуть. Мутнеет в глазах от слёз. Звуки вгрызаются в уши — собственный крик на фоне стука колёс тоже забыть невозможно.       К вечеру их найдут. Отцепят его, охрипшего, опустошённого, от крошечной окоченевшей руки. Унесут домой, в темноту пыльной квартирки на восьмом этаже серой высотки.       После он ещё долго будет пугаться дрожи, сотрясающей землю с каждым разом слабее и реже. Ночами ему станет сниться, как сжирает его с потрохами спешно, жадно и бесцеремонно стылая грязь пустыря.       За полными вязких, тяжелых снов ночами приходят серые тоскливые дни, но лучше от них не становится.       Мать погибшего новичка ходит между домами тенью; ни следа больше не осталось от её прежней улыбки. В лицо люди её жалеют, причитают, охают. За спиной пальцем тычут и головой качают. Тётка больше остальных кудахчет, обвиняет его, ругается, а потом отчего-то до поздней ночи на кухне плачет. Он не спит, слушает, с головой накрывшись душным одеялом — окна закрыты, но холод пронизывает до костей.       Утром, сбежав из квартиры, пока тётка спит, он найдет мать новичка на железной дороге. Её тело на рельсах, вокруг пятна такие яркие, что не отвести глаз. Взглянув ей в лицо, он ни на что другое не смотрит больше.       Вечный мелкий дождик разбавляет алый до мутно-розового, заливает её широко распахнутые глаза, омывает грубо срезанную колёсами шею.       Его уводят взрослые, утаскивая за руку силком, отворачивая, закрывая лицо широкой ладонью. Просят забыть и не думать.       Было бы всё так просто…       Дети его сторонятся, но он не ищет общения. Мальчишки ему не нравятся — слишком глупые, слишком шумные, слишком наглые. Что угодно слишком. Жирдяй кричит гадости вслед каждый раз, как видит его. То ли разбитый нос помнит, то ли просто мелкой шавкой облаивает. Все они кажутся собаками со свалки — разномастные, шустрые; на слабых налетают толпой, отбирают, что захотелось, остальным только лают вслед.       Тётку он больше вовсе не слушается. Закусив губы, игнорирует подзатыльники и тычки, убегает и прячется с книжкой, когда сил терпеть не хватает. Тётка всем соседям жалуется, какое ей досталось наказание, а перед сном плачется своим амулетам, прося заблудшей душе ума и смирения.       За этим он наблюдает молча. Смотрит искоса, ждёт, пока она уляжется и заснёт, чтобы остаться самому с собой наедине, чтобы понять, что такое огромное, страшное, холодное ворочается внутри. Что растёт в нём с каждой новой жестокой картинкой.       Школа сперва кажется очередным испытанием. Ругаясь, тётка тащит его туда за руку, будто маленького; он пытается вырваться, но грубые толстые пальцы держат капканом. Прочь из двора, мимо знакомых высоток, а после вдоль железной дороги, по вечной слякоти его ведут в единственную начальную школу их городка, в которую ходят все хулиганы-мальчишки из окрестных домов. Все, кого ему так не хочется видеть.       Внутри тётка впихивает его в руки воспитателю, причитая и извиняясь. Воспитатель слушает, кивает с улыбкой, но держит его не слабее, чем она, и до самого класса не отпускает, потому все встретившиеся по пути показывают на них пальцем и смеются.       Он поднимает голову и перестает вырываться, только зыркает по сторонам, гадая, кто первым перейдет от слов к действиям. Ничего хорошего от этой никому не нужной школы он не ждёт, и почему взрослые все поголовно заставляют детей туда ходить, не понимает.       А потом в первый раз видит комп, а в нем — Сеть.       Окружающий мир не кончается там, в крохотном городке у железной дороги, на дряхлой и грязной, Войной расколотой, кислым дождём залитой Земле.       Раскинувшись по планетам и спутникам, широко шагает по Вселенной человечество, осваивая новую солнечную систему, расселяясь по неизведанным и прекрасным мирам. Целый выводок искусственных спутников-Лун, красный Марс, холодные Титан, Ганимед и Европа, далекая и прекрасная Эвридика, вращающаяся со своими сестрами-планетами вокруг красного карлика в сорока световых годах от Земли — всё это манит его оттуда, из Сети.       Память-киноплёнка полнится яркостью новых миров.       Но за пределами Сети всё остается таким же. Стоит голову от экрана поднять, как в лицо летят насмешки и издёвки. Его зовут ненормальным, а он не против подтвердить это один на один, кулаками объясняя, что к нему лучше не лезть.       И к нему не лезут — по одиночке. После уроков двое держат за руки, а повизгивающий от восторга Жирдяй пухлой слабой рукой дважды бьёт в живот, заставляя закашляться.       Дома уставшая после работы тётка, ищущая причины отругать и обвинить, тени на потолке над кроватью и наизусть выученные книги. Прячась за ними, он думает о космосе, о ярких картинках из Сети, лёгших поверх привычной темноты. Но свежие синяки ноют, спуская со звёзд на землю. Храпит со своей кровати тётка, стучит колёсами далёкий поезд.       Маленький и жалкий, может ли он что-то сделать?       Школа летит незаметно, уроки не кажутся сложными. Хитрить, списывать или зубрить ему смысла нет. Стоит раз бросить взгляд на экран, всё ложится в память идеальной фотографией, даже в суть вникать не приходится. Вместо уроков он лазает в Сети, быстро освоившись с поиском информации, и читает всё, до чего дотягивается.       Одноклассники-раздолбаи хором дразнят его зубрилой, а воспитатель ругает, что плохо старается, и каким бы отличным ни был результат, можно достичь ещё большего. Он не верит, но хочет верить, пытается.       Конец первого школьного года, перед летними каникулами во дворе вновь чужак, в этот раз чуть постарше местных. Высокий, нескладный, лохматый, с бесцветными рыбьими глазами, он в первый же день получает тычки и насмешки, но только улыбается на них. А после вдруг оказывается в центре внимания — не как жертва.       Мальчишки сбиваются вокруг собачьей стаей, заглядывают ему в рот, смеются над его шутками. Жирдяй радостно снимает с себя полномочия главаря, странный чужак объявляет всех членами своей «банды», учит их стрелять по воронам с пустыря из рогатки, ставить ловушки на подвальных крыс и делать горючку в бутылках.       Голова чужака напоминает старую швабру на длинной ручке. К нему нет желания идти, даже смотреть в его сторону противно. На отказ присоединиться к ним глуповатая улыбка становится оскаленной пастью.       Всё лето он будет ловить на себе рыбий скользкий взгляд, пугающий до желания и носа во двор не высовывать больше. За летней облачной ватой придут осенние тучи с косыми дождями, придётся вернуться в школу, чтобы с неудовольствием встретить чужака-швабру в её коридорах. От чего же такое внимание?       Новый класс — с учёбой всё проще, успехов всё больше. Он задирает нос, уверенный, что от других отличается, не хочет вечно сидеть на Нижней Земле и всё чаще мечтает, как выше головы прыгнет. В Сети пишут о выборах нового президента, где-то далеко-далеко на красавице Эвридике проходят праздники и межпланетные соревнования, научная станция Орфей объявляет о проектах по освоению новых планет, а вооруженные силы Содружества публично говорят о готовности новых типов боевых сверхтяжелых крейсеров.       Жизнь «там» отличается от всего, что творится вокруг него. Он мечтает о космосе, но даже неба за тучами разглядеть не может. Не выходит представить конкретно, что там есть и к чему стремиться.       На следующий год Содружество отметит очередную годовщину конца Войны. Всю начальную школу соберут в общем зале — шушукающиеся девчонки, зевающие мальчишки, строгие взгляды воспитателей. Голоэкран покажет нудный исторический фильм. Документальная хроника, старая двухмерная картинка, звук и изображение без спецэффектов. Мерный голос диктора с рассказом об Адмирале.       Неотрывно, как зачарованный, он будет смотреть на белоснежный форменный китель и алым вышитый пустой герб. Отказавшись от знамени Содружества, закончив Войну и вручив потомкам мирный космос, Адмирал на киноплёнке скажет о человечестве, как о едином целом. О помощи ближнему, об упорстве и равных шансах для каждого.       После фильма каждый притихнет, размышляя о чём-то своём.       А он наконец-то увидит что там, за тучами, куда тянуться. Теперь перед глазами адмиральские погоны с красной полоской накрест и пустой семиугольник герба.       Поздняя весна приносит духоту и тёплые дожди. За пару недель до летних каникул Швабра вновь ищет встречи. По углам больше не спрячешься, но и в драку вступать страшновато — пусть он тощий, но долговязый, а за спиной всегда верная стая щенков.       Его ведут до двора, а после кивают на пустырь, к свалке. Он упрямится и тут же на колено падает от толчка. Снизу, с земли смотрит, как они лают-хохочут. Под ладонями острый щебень, в округе его полно. Пальцы сжав на куске побольше, он распрямляется и в глаза Швабре смотрит.       Там, за прозрачной радужкой, пусто и очень темно.       То огромное, страшное нечто в тесной грудной клетке шевелится, поднимая голову.       Без размаха брошенный камень прилетает Швабре по лбу, заставляя того тонко вскрикнуть и свалиться на задницу. Звук от удара, как от лопающегося фрукта, влажный и жуткий. Щенки расступаются в панике, позволяя сбежать безнаказанным.       Обдумав всё ночью, он идёт в школу с гордо поднятой головой. Швабры там нет, а щенки только косятся злобно. День проходит бездарно, всё из рук валится. В Сети пишут о возможной скорой Войне с Луной.       Вечером двое ждут у подъезда. Голова Швабры покрыта бинтами, Жирдяй за его спиной взмок от волнения, аж на месте подпрыгивает.       Они ведут через пустырь за свалку, к железнодорожной насыпи. Он бы с радостью отказался, но не позволит гордость. Щенков за спиной Швабры нет, а Жирдяй за бойца не считается.       Наверху, на пропитанных чёрным шпалах они остаются вдвоём. Тёплый почти летний дождь становится косым хлёстким ливнем. Картинка полна ощущений и звуков — остро пахнет сыростью и креозотом, тоскливо гудит далеко за спиной поезд.       Швабра медлит, улыбается. Воздух густеет, давит напряжением.       Неуловимо и едва слышно скрипит с изнанки Вселенной вечное колесо, начиная новый круг.       В руках Швабры увесистый камень, голову таким расколоть можно на два счёта. Зуб за зуб? Гулкая, звонкая боль в виске.       Протяжный гудок поезда вторит ей уже совсем близко.