Идеальные Солдаты

      Теперь я знаю: история началась именно там. Настоящая жизнь. Как из пепла голову подняла, выглянула, чтобы запустить новый цикл.       Новый поворот вечного колеса.       Сперва было холодно. Я спал без снов и отстранённо, медлительно думал, что теперь так будет всегда. Чернота вокруг казалась сплошной и бескрайней, как толща стылой тягучей воды. Я смотрел в никуда, пока мои мысли не покрылись инеем, всё тише ворочаясь со скрипом колючего снега.       Потом появился свет: птица, раздвинувшая алыми огненными крыльями черноту и обнявшая меня за плечи мягким теплом. Свет заполнил моё сознание доверху; темнота оказалась просто грозовыми тучами, полными глупых кислых дождей, а из-за них, смеясь надо мной, выглядывало огромное светлое небо.       Лазурное, яркое, чистое.       Конечно, я помнил картинки из Сети, но в живую оно оказалось куда огромней и ярче. Цвет менялся, играл оттенками, перетекал из густой предгрозовой синевы в морозную зимнюю пронзительность. Небо отодвинулось, словно я падал, скрылось из виду, прячась за облаками. Солнца я больше не видел, но жар никуда не исчез. Огненная птица осторожно опустила меня на землю, растворившись в воздухе языками живого пламени.       Тогда я проснулся.       Реальность осталась серой, как и всё на Нижней Земле. В открытые глаза сразу полилась грязная вода. Тяжелый воздух уже не пах сыростью и креозотом — воняло гарью, так откровенно и жёстко, словно пожар начинался. Но гореть было нечему, с неба хлестал кислый дождь, а вокруг простиралась промокшая насквозь железнодорожная насыпь.       Кое-как повернув голову на бок, щекой я почувствовал влажные острые камни. Следом за этим ощущением подкрались и остальные: забил в голове колокол боли, вспыхнуло что-то на правом плече, заныло до кончиков пальцев, свело мышцы судорогой.       Кто-то издал жалобный звук, то ли стон, то ли вздох. Моя грудная клетка заходила ходуном. Следом раздались шаги, размеренные, широкие. Взрослые. Секундой спустя меня подняли в воздух, легко подхватив на руки. Взрослый был высоким и сильным, но руки его отчего-то дрожали. Скосив глаза, я мазнул взглядом по светлой военной форме, а после меня прижали к груди, укладывая на руках поудобней. Носом я уткнулся в вышивку герба, так и не успев заметить, что в нём.       А после целиком отдался боли, провалившись в неё, как в жидкую грязь пустыря на окраине…       Всё, что случилось дальше я помню, пожалуй, излишне отчетливо. Не просто голые слайды, а какофония чувств. Сколько я был без сознания — не знаю, но едва вновь открыл глаза, сразу понял, что случилось что-то серьёзное. Что-то, чего никогда до тех пор не случалось, не виделось в Сети, не встречалось в моей короткой жизни.       Свое сердце в груди я ощущал словно впервые. Оно и правда всегда так билось, чётко и громко, прямо вот здесь, под самыми ребрами? На миг мне показалось, что его стук раздваивается, но все иные чувства смыло волной леденящего страха.       Где я?!       Сверху виднелся бесконечный белый потолок, в уши лез размеренный писк приборов, туго замотанная бинтом голова упиралась в каменно-твердую подушку, а в носу мешалась противная пластиковая трубка.       Поворот головы лишь немного прояснил картину. Рядом с моей совершенно белой кроватью сидела моя чёрная старая тетка, ещё больше, чем обычно похожая на огромную ворону со свалки. Голова её, как всегда оплетённая деревянными бусами с кучей цветных пёрышек, лежала подбородком на груди, глаза были закрыты, на медном морщинистом лице застыла гримаса отчаяния.       Будто ей снилось что-то невыносимо ужасное.       Волна мурашек прошлась по спине, стиснуло невыносимым холодом желудок. Что это за больница? Не наш крохотный городской медпункт, там и койки другие, и места куда меньше. Сразу за тёткиным стулом стояли ещё белые кровати, некоторые заправленные, некоторые со спящими людьми. Длиннющая палата на пару дюжин человек, если не больше.       Страх колотился пульсом на кончике языка. Тела своего я не только почти не чувствовал, но и рассмотреть не мог: укрытый одеялом по самую шею, я отчего-то с трудом мог шевелиться. Конечности будто затекли разом, правая рука мерзко ныла, словно я напрочь её отлежал.       Бессильный, недвижимый, напуганный до смерти, я в отчаянии уставился в белизну потолка. Неизвестность в тот миг показалась худшей из участей; я должен был знать, что со мной случилось, чтобы суметь что-то с этим сделать.       Внутри, за ставшим таким чужим биением сердца, родилась острая, свербящая злость. Затопляя сознание, она смыла страх, превратив дрожь бессилия в деятельную ярость. Отчаянно заголосил прибор в изголовье, вторя подскочившему пульсу.       С зубовным скрежетом я привстал на подушках, заставляя тело работать. В сгибе локтя левой руки была воткнута раздражающая игла капельницы, натянувшейся, стоило мне подняться. Хотелось выдернуть её к чертям, но сама левая в этом была бесполезна, а правая только откликалась тупой ноющей болью, с каждой секундой растущей, остреющей, такой резкой на фоне ватности остальных частей тела.       Где-то хлопнули двери, на голос прибора прибежали медсёстры, вскинула голову заспанная тётка. В четыре руки меня попытались вернуть на подушки, уговаривая не переживать, потерпеть, успокоиться…       Я содрал левой рукой одеяло и уставился вниз, на свое тело, одетое в больничную светленькую пижамку.       Сердце ёкнуло дважды, будто на половины разбилось. Я хотел заорать, но воздуха в лёгких не осталось.       Правый рукав пижамы был абсолютно пуст.

***

      Ещё сутки продержав в больнице, следующим утром меня отправили домой. Картинки тех дней были статичны — остаток недели я провёл в кровати, вылезая из-под одеяла, только чтобы справить нужду. От кровопотери ещё долго тошнило, голова порой казалась каменной, поднимать её с подушки лишний раз не хотелось. Выписанные мне таблетки должны были помогать, но не физическая боль оказалась самой страшной.       Мне было грустно и невыносимо обидно, никак не удавалось понять, ни чем я заслужил такое, ни что делать дальше. Почему Швабра так поступил?       Даже тогда, не имея ни малейшего представления о жизни, я уже понимал: он привёл меня на пути специально. Желай он просто кинуть камень, ответив на мой бросок, он мог сделать это в любом месте. Нет, он хотел другого, и не нужно быть гением, чтобы понять, что это.       Убить. Меня.       Почему-то эта мысль легла мне в голову настолько легко, словно чего-то такого я всегда и ждал. Пусть мотивы были мне непонятны, сама возможность такого странной не показалась.       И в результате у Швабры ничего не вышло. Но к счастью ли?..       Первые дни дома запомнились сущим адом.       Покрытый бинтами мерзкий обрубок на месте правой руки я спрятал в длинный рукав рубашки, завязав его узлом в районе локтя, а при перевязках старался отвернуться и не смотреть. Кожа на остатке плеча стала бугристая, покрасневшая, словно обожжённая. Стягивающие края раны неровные швы разбухли и потемнели.       Я видел себя уродом. Хотелось рыдать, но даже этого не получалось. Слёзы сушила злость: на Швабру, Нижнюю Землю, но больше всего на самого себя.       Последним гвоздём в крышку гроба стали дурацкие боли в отсутствующей правой руке. Ниже середины плеча ничего осталось, но стоило глаза закрыть, и я всё заново чувствовал, мог пальцами шевелить, сгибал локоть. Каждое такое движение причиняло боль, но бездействие казалось ещё хуже. Кожу жгло, кололо тысячей игл, отдаваясь в живые, настоящие мышцы плеча, спины, шеи.       Я кричал в подушку и умолял, чтобы это прошло. Если уж руки больше нет, так пусть не будет совсем!       Но тело и не думало слушаться. Я стал сам себе противен. Всегда ощущал себя лучше других, а что получил в результате? Награду за гордость?       Кому нужен Адмирал без правой руки…       В Сети всё чаще и чаще говорили о скорой Войне. Даже в своём несознательном возрасте я знал, что Война — это что-то очень плохое, и ждать её вовсе не стоит, если ты считаешь себя не совсем идиотом, конечно. Но если она была неизбежна, нужен был тот, кто снова всё прекратит. Самый храбрый, самый сильный, самый умный. Первый во всём.       И вот он я — маленький и жалкий. До адмиральского звания мне было далеко, как на субсветовой скорости до Эвридики.       Раньше, до потери руки, я даже не задумывался, чего может стоить моя мечта. Лелеял её, надеялся. Тогда можно было верить хотя бы в самого себя — пусть жалкий и маленький, но я бы вырос однажды, пусть прозябающий в бедности Нижней Земли, но я мог бы выбить себе место на экзаменах и поступить в среднюю школу куда-нибудь наверх, а потом… Так далеко я никогда загадывал, в принципе не умея смотреть сильно дальше собственного носа.       А что теперь-то будет?       Жалкий, маленький, ещё и неполноценный. Мог ли я дальше рассчитывать на самого себя?       В тяжких думах проходили дни. Тётка боялась ко мне подходить. Я дёргал плечом на любые попытки поговорить, отмахивался от еды и молчал. Она на удивление быстро поняла и отстала, только ночью, думая, что я сплю, садилась на мою кровать и легонько гладила одеяло, что-то шепча. Слов я, конечно, запомнить не смог, но точно знал, что это.       Молитв я над собой не хотел. Я пытался придумать, что теперь делать.       Над моей кроватью она повесила оберег из перьев, но я знал наверняка, что это ничем не поможет. Глупая тётка верила во всякую чушь. Я не сомневался лишь в том, что удавалось доказать и проверить.       А поставить под сомнения было можно уж больно много всего.       Молодой доктор из той незнакомой большой больницы сказал, что меня принесли полицейские из патруля, ни о каких военных не шло и речи. Поезд отрезал мою несчастную правую руку почти до середины плеча, а про ожог на культе врачи сказали: «Так бывает. Это такой эффект от колёс».       Про разбитую голову и сотрясение мозга пожали плечами: «Всё в порядке, просто ударился, когда упал на рельсы». Прочитали нам с тёткой лекцию о том, что нельзя играть на железной дороге, и отпустили — видимо, кончились тёткины деньги.       Мне повезло, так сказали врачи. Я потерял много крови, но меня вовремя нашли. Была бы страховка, так может и зашили бы как следует, а не как придётся, но…       Частым гостем моей перебинтованной головы в первые дни после выписки стала чёткая, мрачная мысль: лучше бы я сдох там, на насыпи. Лучше бы меня не спасали.       Всё тот же молодой доктор долго извинялся, провожая нас до выхода из больницы. Крохотные окна всюду были забраны частой решёткой, из-под потолка смотрели камеры, по углам стояли хмурые солдаты. Что это была за больница мне так никто и не рассказал.       — Если бы руку принесли вместе с тобой, я бы пришил её обратно, дружище… и прости за швы, я в этом деле новичок, а робот-хирург для твоей тетушки слишком дорог, — сказал док, краснея и явно стараясь глядеть в сторону. В светлых глазах его сквозила неприкрытая жалость. Совсем юный, белобрысый, с яркими прыщами на подбородке, теснящими робкий зачаток рыжеватой щетины, он был, наверное, едва-едва после высшей школы.       Конечно, мне он тогда показался взрослым, даже старым. В девять лет все, кто старше тебя хоть немного, уже находятся неизмеримо далеко.       Док смущённо ковырял носком ботинка пружинящий пол коридора, теребил зелёную больничную куртку и грустно моргал в никуда.       — Мне очень жаль, что всё так вышло… Что пришлось поступить так, — выдавил он в конце концов.       Меня снова начало мутить.       Жалость. Такое противное слово.       Такое противное чувство.       — Копите деньги, можем потом установить прекрасный протез, будет ещё лучше прежней руки! — сказал док напоследок. — Обязательно оформляйте инвалидность, будете получать выплаты от государства и сможете очередь на бесплатное протезирование занять! Ещё порадуетесь, что так всё сложилось!       Док весь вспотел, попытался рассмеяться, но выдавил из себя только кривую улыбку.       Тётка рассыпалась в благодарностях, приседая перед ним. Я безучастно стоял рядом, разглядывая мозаичную картину на стене коридора. Доку я не сказал ни слова, просто молчал с тех самых пор, как откинул одеяло и увидел пустой рукав пижамы. Неприязни к нему я не испытывал и в своей травме не винил, хотя он, скорее всего, думал обратное, извиняясь в десятый раз и раскланиваясь с тёткой.       Нет, неприятной была только сама жалость.       Перспективы не радовали: это каждый теперь меня только жалеть будет? Как же я должен был понимать, добиваюсь чего-то сам или мне уступают из этой гребаной жалости?       Дома от тёткиных сожалений я спрятался под одеялом. И, с усилием прогоняя панику, начал думать.       Жизнь редко мне что-то давала, отнимала куда чаще. Забрала родителей, подсунув вместо них ворчливую тётку. Украла первого друга — я давно забыл его имя, но не мог вытравить из памяти лицо его матери, её тело на рельсах. Теперь меня лишили правой руки.       Будто всё это было назло, как один общий план, попытка сбить меня с пути. Даже тётка — и та всю жизнь выступала против моих стремлений.       — Твои родители тоже рвались в небо, — всегда ворчала она, — в небо они и отправились. А тебя мне подкинули! Я тебя кормлю, воспитываю, а они бросили. Значит, будешь делать так, как положено в моем доме. Армия Содружества? Военная школа? Удумал, тоже мне! Будешь работать и содержать меня в старости.       Неудивительно, что сбежать из этого дома было моей наипервейшей задачей. Интересно, мои родители тоже сбежали к своим мечтам? Наверное, ребенок не входил в их планы; а может, планы появились уже после ребенка и стали важнее…       Может быть, тётка имела в виду, что они умерли, и отправились на небеса, к её амулетным божкам. А я иногда сомневался, что они вообще были когда-то, потому что в памяти о них не сохранилось ни кадра.       — Работа — великий дар, — всю жизнь поучала тетка меня, пытаясь запрячь в заботы по дому. — Подрастёшь — будешь мне и на дороге помогать. Война — она, может, и не начнётся никогда, мало ли что люди в Сети судачат. А ежели и начнётся, то мимо пройдёт. Кому до Нижней Земли какое дело? Твои вояки про нас и не вспомнят. Тихо тут, спокойно. Будешь хорошо работать — сможешь на добычу уехать, на шахты. Девушку найдёшь себе хорошую, дом, детишек, старость мне обеспечишь… чтобы уж всё как у людей!       Я слабо представлял себе дом и детишек, на тот момент они совершенно не укладывались в моём мозгу. Улететь подальше и никогда не видеть серое небо, кислую грязь и грохочущие поезда. Вот о чём я думал с того момента, как вообще научился соображать.       — Каждый сверчок знай свой шесток, — наставляла тётка, отлавливая меня после школы. — Умей пользоваться тем, что у тебя есть от рождения, и довольствоваться тем, что тебе досталось. Мы люди маленькие, куда нам космос? Я вот в жизни его не видала, и живу вовсе неплохо!       Я вспоминал все эти слова, лёжа в темноте, вцепившись в пустой рукав рубашки, слушая непривычно громкий стук собственного сердца. Убеждал себя, что переживу, справлюсь, несмотря ни на что! Залезу наверх и стану во всём первым, лучшим. Не дам подобной глупости сбить меня с пути и заставить забыть о цели.       Хотя… То была не глупость, нет. Правую руку забрала злость, и не моя злость, а Швабры. Буравя ненавидящим взглядом низкий тёмный потолок, сражаясь с призрачной болью в несуществующей больше руке, я стискивал зубы так, что казалось, они вот-вот крошиться начнут, и думал, думал…       Нельзя больше прятаться, пришла пора выяснить, что же произошло. Почему Швабра захотел моей смерти, что будет теперь, когда убить меня не удалось.       Пусть жизнь продолжает ставить палки в колёса.       Ещё посмотрим, кто кого.

***

      Придя хоть к каким-то выводам, я согласился вылезти из кровати. Тётка порывалась придержать меня, пока я, шатаясь от слабости, брёл до ванной. Из зеркала над умывальником на меня посмотрел кто-то тощий, лохматый и не слишком похожий на ребёнка, скорее на злобного демона.       Устав ждать, пока я сам везде доползу, тётка схватила меня в охапку и усадила за кухонный стол. С едой вышли сложности, желудок болел, неохотно принимая что-то большее, чем кусок серого хлеба.       Левой рукой я не умел даже ложку держать. Кормить жидким супом меня пришлось тётке. Она ругалась, качала головой и все сокрушалась, как же я теперь работать буду.       А после задумчиво постучала по краю тарелки и сказала тихо:       — Ну, ничего, хотя бы пыл твой это остудит. Может, придёшь к умеренности.       Я смолчал, занятый более важными делами, чем бесполезные перепалки. В моей голове медленно рождался план.       Поход в школу стал испытанием храбрости. Дорога туда заняла втрое больше времени, чем до травмы. Закусив губу, я застыл на последней ступеньке, соскребая из закоулков души куда-то испарившуюся решимость, а после зажмурился и толкнул дверь левой рукой. Звонок уже прозвенел, холл встретил меня пустотой. Я вошёл в класс так тихо, как только смог, но все присутствующие разом повернулись ко мне.       — О, посмотрите, кто вернулся! — радостно закричал Жирдяй, тряся подбородками. — Живой, надо же! А мы уж думали, ты сдох давно.       — Хрена с два, даже не надейтесь! — я усиленно делал вид, что мне всё равно, стараясь держать спину прямо, пока шёл до своего места.       Несколько человек не стесняясь принялись меня обсуждать, кто-то смотрел со страхом, но больше — с насмешливой жалостью.       Так смотрят на умирающих в подворотне котят, изодранных собаками. На слабаков.       Да пусть они ею подавятся!       Я был всем готов доказать, что с пути меня не свернуть.       — Чё-то вас сегодня много, лодыри, — почти не дрогнув голосом, сказал я и как можно небрежней плюхнулся на свой стул. — Или вдруг решили, что в ваши забитые дурью головы ни с того ни с сего поместится школьная программа?       — Заткнись, зубрила! После уроков получишь! — крикнули с задних рядов.       Сидящий рядом Жирдяй на это вдруг поменялся в лице.       — Так его бить нельзя теперь. Он инвалид! Ещё загнётся…       — Струсил, да? Однорукого испугался? — подначил я.       Вошедший воспитатель не дал начаться драке. Запуская комп, я спиной чувствовал пристальные взгляды.       Еле высидев положенное количество времени, я едва сдержался, чтобы не вскочить и не выбежать первым из класса.       Спокойствие давалось мне с трудом. Поджилки тряслись, под рёбрами стучало оглушительно.       Когда-то я читал в Сети о древних временах: там женщины ходили в длинных платьях и считались мужской собственностью, а мужчины в напудренных париках дрались за своих женщин на шпагах.       Первый ход в дуэли за мою собственность. За мечты и будущее. Я почти ощутил, как кидаю перчатку в лицо судьбе.       Лучше страх, чем жалость. Боятся сильных, жалеют слабых.       Едва воспитатель ушёл, я встал и медленно обвёл глазами класс, представляя, как лично прибиваю каждого гвоздями к стулу, чтобы не сбежали.       Жирдяй попытался что-то сказать, но заткнулся на полуслове, перехватив мой взгляд. Его реакция убедила — всё шло так, как и задумывалось. Что страшнее всего? Неизвестность. Настало время раздуть из недомолвок настоящую тайну.       — Швабра пытался меня убить, — сказал я просто. — Наивный, думал, что это окажется так легко. Теперь придётся ему спасибо сказать. Вот за это.       Я неспешно развязал рукав и закатал его до плеча, демонстрируя обрубок правой руки. Конечно, для пущего эффекта нужно было показать свежие швы, но бинты снимать пока не разрешалось.       — С ним я поговорю позже, — продолжал я под свинцово-тяжёлыми взглядами вмиг посерьёзневших одноклассников, — адекватно и при свидетелях, а с вами готов в любой момент. Давайте, по одному или разом, плевать! Думаете, я только руку поезду отдал? Да нихрена!       Никто не шевельнулся. Я с грохотом задвинул под парту стул и вышел из класса с гордо поднятой головой. Едва за мной закрылась дверь, как там зашумели разом. Я не стал их слушать, бегом промчавшись до туалета, где закрылся в кабинке и молча трясся, пытаясь сдержать дыхание.       Страха не осталось — только азарт. Даже призрак руки почти не тревожил. Настала пора подумать о дальнейших планах.       В моем родном городке оставаться было опасно, а значит пора искать пути для побега. Но сперва — разобраться, что же случилось. Мальчишки конечно же должны сказать Швабре, что я не только здоров, но и сам ищу встречи. Самым логичным для меня было бы держаться мест, где народу побольше: никакой железной дороги, никакого пустыря. Это безопасно — ведь я знаю, что меня хотят прикончить.       Значит, придётся делать ровно наоборот. И встретиться с ним до того, как он сам навяжет мне встречу. А после — бежать.       Что там говорила тётка, использовать то, что досталось от рождения?       Ум, злость и хитрость. Этим я отличаюсь от них — этим и буду пользоваться. Количество рук не имеет значения.       Я помню, как загорелся этой мыслью, как почти заставил себя в это поверить.       Почти.