Чёрный день для чёрной птицы

Алик Он точно сошёл бы с ума за эти сутки, если бы не муж. Если бы не Тимур, который всегда был рядом и не дал ему провалиться в истерику. Новость о том, что в здании отеля террористы, застала их в постели: прибежал мальчик-уборщик и с визгливыми нотками в голосе попросил их временно не покидать номер. Но Алик его не послушался. Он выскочил в коридор, где уже собралась небольшая толпа, и там узнал про захват заложников, про каких-то банкиров, отдыхающих на этом курорте, про требования выкупа и прочую ерунду. Деньги, шумиха — всё это было вторично, ведь ни Ворон, ни остальные дети не отвечали на звонки. Алик не подозревал, что страх бывает настолько глубоким и парализующим. Кажется, он даже один раз отключился. У отеля собрались военные, журналисты, спасители, какая-то невнятная толпа непонятных людей, Алик что-то отвечал на вопросы незнакомцев, и каждый час ожидания казался вечностью. Весь день, а потом и ночь они провели рядом со штабом спасателей. Они были там, когда началась стрельба. Вначале Алик не понял, что означали приглушенные резкие звуки. Но в штабе все сразу засуетились, резко снялся с места спецназ. Тимур сжимал его в объятиях и нашёптывал какие-то слова, убеждая потерпеть, но Алик, даже напичканный успокоительным, всё равно царапал его руки, пытаясь вырваться и побежать туда, где были его дети. Когда стали выводить заложников, они появились одними из первых. Боря, почему-то с голыми ногами и босиком, помогал тащить огромную тушу Вовки, брат еле шёл и держался за грудь. Сразу за ними Кирилл нёс на руках окровавленного Стёпу. Сердце пропустило удар, но Стёпа повернул голову и первым поднял руку, указывая на родителей. Тимур ослабил хватку. Алик сорвался и побежал.

***

Соловей Ворона и Цыпа сразу увезла скорая. Сова забрал папу и ушёл с ним в отель. Отца рядом не было, и Соловей снова остался совсем один. — Эй, парень! — его окликнули. Сол растерянно обернулся, но к нему уже подошёл мужчина в форме. — Что это у тебя? — Что? — глупо переспросил Соловей. Он каждый раз нелепо удивлялся, слыша свой собственный голос. — Под майкой. Сол внимательно посмотрел на мужчину. Тот был хмурым и уставшим. Видимо, эта ночь многим тяжело далась. Cол аккуратно вытащил из-за пояса пистолет. — Можно оставить? — спросил он, глядя на оружие в своей руке. И тут же понял, что ему, конечно, не разрешат. Поэтому просто протянул пистолет полицейскому. — Из него стреляли? — тот осмотрел оружие, и Сол кивнул. Полицейский поймал его взгляд и удерживал с десяток секунд. Сол тоже смотрел в ответ. — Расскажешь? — Мне нужно дать показания? — догадался парень. — Да, расскажу. — А зачем тебе пистолет? — вдруг спросил полицейский. — Как ты собираешься теперь его использовать? Сол пожал плечами. Слишком сложный вопрос для этого утра. Он вдруг подумал, что не испытывает вины за то, что убил человека. Возможно, полностью осознав ситуацию, он её почувствует, но сейчас Солу было совершенно пофигу. — Можно хотя бы пулю? Там должна была остаться. — Зачем? — На память, — ответил Сол. Полицейский нахмурился, и Солу пришлось пояснить: — Чтобы помнить, что я не трус. Я не трус. Он, впрочем, ни на что не рассчитывал. Но полицейский быстро осмотрелся, а потом всё же вынул патронник, в котором действительно осталась последняя пуля. — Только никому не говори, — мужчина вложил её в ладонь Сола. — А теперь рассказывай, что там произошло. И Сол рассказал. Не очень подробно. Но он вспомнил про то, как его грозились убить, про то, что сделали с Совой, как увели Цыпа. Как едва не убили Ворона. Как едва не убили их всех. Как Сол выстрелил. Дважды. — Меня будут судить? — спросил он, закончив. Голос совсем сел, выходя изо рта бесцветных сипом. — Мне только четырнадцать, но ведь это не будет оправданием? Меня осудят за убийство? — Ну, обстоятельства учтут, конечно, — ответил мужчина. — Возможно, будет условный срок. И запись в личном деле. — Я хочу стать полицейским, — неожиданно даже для себя признался Сол. — Следователем. Я умный. И храбрый. У меня получится. Но то, что я убийца, помешает, так ведь? Меня примут в Академию? Или нет? — Думаю, всё можно решить, — раздалось сзади, и, развернувшись, Сол увидел отца. "Где ты был?" — по привычке показал ему Соловей, а потом опомнился и спросил: — Где ты был? — Нужно было уладить некоторые вопросы, — уклончиво ответил тот, а потом подошёл и обнял Сола за плечи. Лейтенант пожал отцу руку, неуклюже, потому как тот так и не отпустил сына, и откланялся, предупредив, что Солу всё равно придётся давать настоящие показания под запись. — Не хочу, — спустя минуту после того, как лейтенант ушёл, отозвался Сол. — Не хочу сейчас. — Ладно, — не стал настаивать отец. — Больше молчать не будешь? — Нет. — Ну так что? Сбежим? Там ещё стоит последняя машина скорой помощи. — У меня плечо болит, — признался Сол. Отец кивнул, а потом вдруг подхватил его на руки. Соловей охнул. Он хотел было возмутиться, мол, зачем его, большого и тяжёлого, вот так? Но потом решил, что не станет. Отец понёс его к скорой, и все расступались перед ними. — Кирилл, ты молодец, — тихо сказал он.

***

Сова В толпе было неуютно. То и дело кто-то из бывших заложников бросал на Сову косые взгляды и узнавал. И каждый раз словно грязной водой окатывало. — Тебе тоже нужно поехать в больницу, — попробовал настоять папа. — Нет, — встрепенулся Сова. — Я не поеду. Мне нужно в номер. Мне нужно помыться. — Но, Боря, у тебя же… Синяки и… — Нет! Мне нужно помыться! — Сова почувствовал, что начинает проваливаться в истерику. — Ты мне нужен. Идём со мной. — Но… — Идём со мной! Он вцепился в папу и потащил его в сторону отеля, огибая столпившихся людей и стараясь ни на кого не смотреть. Покрывало, которое ему выдали в пункте первой помощи, сползло с плеч и осталось лежать на асфальте, Сова шлёпал босыми ногами, боясь, что если они не поторопятся, то он прямо здесь зайдётся злым воем. В номере ничего не поменялось с момента их ухода. Сова опешил: а ведь действительно, прошли только сутки, а по ощущениям — целая жизнь. Уютная обстановка напрягала, тишина резала уши. Сова почему-то потерял ориентацию, забыл, что ищет. Но, побегав по апартаментам, уткнулся всё-таки в ванную. Папа тенью следовал за ним, и не ушёл, даже когда Сова выбрался из грязной майки и влез в душевую кабинку, тут же врубая воду на полную. Мгновенно обдало холодом, Сова ахнул, но вода сразу стала теплеть. Он немного повозился, устанавливая комфортную температуру. А потом оказалось, что всё: он всё сделал, и теперь оставалось только стоять под струями. И вспоминать. — Ты уверен, что тебе не нужно в больницу? — аккуратно уточнил папа, рассматривая его. Сова тоже поглядел на россыпь синяков по всему телу и покачал головой. — Тебя изнасиловали? — прямо спросил папа. Сова кивнул. Почему-то он представлял себе всё совсем по-другому, когда соглашался уйти с теми альфами. Почему-то он думал, что сможет справиться, что перетерпит, что произошедшее его не сломает. Он понимал, что будет больно, но не настолько же. Каждое его движение встречало сопротивление, Сова пробовал поднять голову, и его тут же снова прикладывали к холодному металлу. Он пробовал говорить, но после каждого слова следовал удар. Сова быстро замолчал. Он плакал. Хотя бы это ему не запрещали. — Боря, ты же понимаешь, что ни в чем не виноват? — тихо спросил папа, вырывая его из воспоминаний. — Их было трое, — зачем-то рассказал Сова. — Но я не смогу доказать: они пользовались резинками. В поле зрения попала одноразовая мочалка. Сова сорвал её, намылил и принялся яростно себя тереть, словно это могло помочь ему очиститься. Вот бы кожу наизнанку вывернуть и всё изнутри помыть. — Не волнуйся, — зачем-то продолжил говорить он. — Я знаю, что такое секс. Я уже спал до этого с альфой. Я спал с Вороном. Слова сами выпрыгивали изо рта. Сова понимал, что подобное откровение папу шокирует, но сейчас ему было всё равно. Даже если папа сейчас уйдёт, даже если начнёт кричать, Сове нужно было во всём разобраться. Папа, впрочем, смолчал. Сова всегда подозревал, что он догадывается. — Я думал, что люблю его… — мысли в голове путались. — Но это не так. Я просто боялся. Боялся быть с кем-то, кто будет… не своим. Чужим. А оказалось, это совсем не сложно. Подставиться. Позволить незнакомцу себя трогать. В этом нет ничего такого запредельного. Но ничего хорошего тоже нет, — Сова зажмурился. — Раньше я думал, что секс — это приятно. А это… Унизительно. — То, что произошло, не имеет никакого отношения к сексу, — жестко оборвал его папа. — Ни к сексу, ни к любви. Ты понимаешь? Это принуждение, это насилие. — До того, как появился отчим… — перебил его Сова, — я был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, — он попытался подобрать слова, но всё равно знал, что опять причиняет папе боль: — Почему он согласился быть с тобой? Ты же тоже… был грязным. Ты был шлюхой. — Я не был, — не согласился папа. — И ты тоже не грязный. — Я не знаю, что теперь делать, — простонал Сова, и эти слова стали последними, что он смог из себя выдавить. До слёз стало себя жалко. Сова выключил воду и тихонечко завыл. Сил, чтобы держать себя в руках, совсем не осталось. Стало холодно, но подошёл папа и набросил на дрожащего Сову широкое махровое полотенце. А потом мягко увёл его в спальню, где уложил на кровать и лёг рядом, обнимая. Сова уткнулся ему в грудь и наконец-то заплакал по-настоящему.

***

Соловей Когда Соловья пригласили давать показания, он снова встретил знакомого лейтенанта. Тот о чём-то коротко побеседовал с отцом и в конце они пожали друг другу руки. — Не нужно рассказывать про то, что ты стрелял, — тихо предупредил перед началом отец. — Нескольких террористов убили во время штурма, поскольку они оказывали сопротивление… Запомни: ты ни в кого не стрелял. Ты даже никого не видел. Вы с братьями просто сидели в том чулане, а потом вас вывел спецназ. Соловей понял. Отцу каким-то невероятным образом удалось уладить ситуацию. А ведь Сол уже успел начитаться разного про уголовную ответственность за убийство. Он не верил, что так легко отделался. Им всем пришлось много говорить и много вспоминать. Правда, Цып почти не соображал, а Сова через раз начинал рыдать. Только Ворон вёл себя нормально, хотя тоже заметно нервничал. Во время следствия Ворон ходил сам не свой, непривычно замкнутый и задумчивый. Тот его разговор с отцом Соловей подслушал совершенно случайно. Хотя лучше бы он ничего не знал. Слова отца, сказанные не ему, всё равно больно ранили. — …Бессилие, — чуть слышно говорил Ворон, стоя на балконе с отцом. — Я раньше не подозревал, что столкнусь с таким. Больше всего меня пугали не террористы, а собственное бессилие. — Расскажи, — попросил отец. Он редко курил, но в последние дни порой выходил на балкон, пытаясь сигаретой привести нервы в порядок. — Раньше я считал себя сильным, — Ворон говорил будто бы с трудом. — Но тогда я ничего не мог сделать. Почти каждый раз приходилось просто сидеть и ждать. Я никого не спас. Я старший, я должен был. — Никто не погиб, — заметил отец. — А ведь могло случиться всякое. — Да, но… — Твои братья справились, — голос отца стал жёстче. — Они сильные. Прекрати постоянно взваливать на себя ответственность за них. — Разве не в этом заключается работа старшего брата? — невесело и чуть удивлённо спросил Ворон. — Вова, прекрати, — раздражённо осадил его отец. — Никому это не нужно. Ворон замолчал, переваривая. Соловей же ничего не понимал: отец говорил, что забота Ворона о младших, о Соле — пустое? Что-то не складывалось. — Тебе двадцать три, — напомнил отец, на что Ворон смолчал. — Вот-вот. Пора задуматься о своей собственной семье. Ты не можешь вечно держаться за нас. Отец прогонял Ворона. Словно подросшего птенца из гнезда выкидывал. Из дома, правда, Ворона выкинули много лет назад, но сейчас происходило что-то другое. Отец дарил Ворону свободу.

***

Вернувшись домой, Соловей тоже записался на бокс. Сова забросил учёбу и трижды в неделю ходил в группу поддержки. Ворон пытался жить, как раньше. Он даже завёл себе парня, хотя и не спешил знакомить его с семьёй. Самым странным оказалось то, как история отразилась на Цыпе. В ходе следствия потребовалась психологическая экспертиза: Цып был убийцей, хоть и убил в состоянии аффекта и в целях самозащиты. Экспертиза предсказуемо не выявила ничего хорошего, пережитый стресс и травма головы усугубили его состояние. И Цыпа направили на принудительно лечение. Никто не был против. Все видели, как тот день изменил Цыпа. Стёпа отказывался что-либо вспоминать и всё чаще зависал, проваливался в мир своих внутренних переживаний, много молчал и иногда начинал хныкать. Папа практически переселился в больницу, помогая медперсоналу. Но несмотря на все усилия, Цып всё глубже погружался в себя. В итоге отец поднатужился, и Цыпа перевели в столичную клинику. Сложно сказать, чем она была лучше региональной, но новые врачи взялись за Цыпа с гораздо большим энтузиазмом. Впрочем, никто не давал никаких гарантий. Папа неоднократно плакал в трубку от того, что ему постоянно намекали, что Цыпу, возможно, придётся провести остаток жизни в специнтернате. Дела шли хуже некуда, пока однажды в палату не вошёл молодой интерн. Потом все задавались вопросом, почему физиология сработала именно так. Почему именно Стёпа, почему Игорь. Но в тот раз Цып сразу вынырнул из небытия и с изумлением уставился на нового посетителя. А потом поднялся и сам, без страха, без паники, подошёл к незнакомому человеку. В подобных вещах у папы был кое-какой опыт. Но даже он не сразу пришёл в себя, и только спустя несколько минут подскочил и расцепил будто бы вросших друг друга молодых людей. Он раскричался и вытолкал альфу, ведь Цыпу — Цыпу! — было всего шестнадцать, и он страдал душевной болезнью, и вся эта история с истинностью была ну вот очень не к месту! Цып заплакал, и опять погрузился в себя, а ночью незаметно выскользнул из палаты и по запаху добрался до кабинета дежурного врача, где снова нашёл Игоря. На все вопросы о диагнозе Цыпа Игорь одинаково пожимал плечами: он справится, он этому учился. Альфа понимал, с кем его связала судьба, видел медкарту омеги, знал его историю. Но всё это не имело для него никакого значения. Тем более что рядом с ним Цып словно просыпался, веселел и вскоре снова стал нормально и связно разговаривать. Рядом с Игорем Цып начинал смотреть вовне, а не только внутрь. Родители смирились. Хотя и строго-настрого запретили зятю прикасаться к сыну до наступления его совершеннолетия. Игорь пообещал, и через несколько месяцев папа со спокойным сердцем вернулся домой. Спустя полтора года Цыпа выписали — приступов больше не было. Ещё через полгода сыграли свадьбу.