for we live by faith;

and when you're gone I'll tell them my religion's you;

— Отдохни. Её губы над самым ухом улыбаются, чуть не касаются невесомым поцелуем свалявшихся, сальных волос, выбившихся из слабо стянутого на затылке узла. Слова баюкают, усыпляют, завораживают, даруют милость и благодать. Совсем как песня сирены. — Давай же. Поспи немного. Ты сделал всё, что мог. Он морщится. Как от боли. Как от удара. Она никогда не ударила бы его, даже услышав: — Нет. Хмыкнув, но соглашаясь, девушка отстраняется. Откинувшись на спинку стула, Иосиф Сид упирается затылком ей в живот, прикрывает глаза. Его морит усталость. Ему душно. Будучи уверен, что снаружи идёт дождь, льёт так, будто действительно прохудилось небо, мужчина не слышит, как барабанят по крыше капли, не ощущает прохлады, пытается, но не может учуять запах озона и мокрой травы, если таковая, конечно, до сих пор существует. Не по себе. Слишком тихо. Привыкший к жизни в пастве, где каждый миг каждый человек нуждается в его наставлении и поддержке, подобный многодетному родителю, ежедневно следящему за нерадивыми шебутными детьми, проповедник боится, что попросту оглох. Знает, что это не так, потому что девушка произносит нараспев: — Остальное — уже не твоя забота. Думает, что лучше бы оглох, ибо обратное означает, что он потерял их всех. Теперь тишина — его пытка на этом не номерном круге Ада, одновременно — его безмолвный демон, его неусыпный тюремщик, его безустанный истязатель. Отец знает, что извечный сосед высится за спиной, когда узник убежища задерживается у покосившегося зеркала дольше, чем требуется, чтобы пробовать увидеть в своих же глазах не угасающую уверенность, прежде питавшую прихожан. Таится в тенях коридора. Укрывается за провиантом на складе. Демон так велик, что порой вытесняет из помещения слова Его. Сторожит и ожидает, когда же запертый проповедник даст слабину и сдастся, когда падёт на колени и проклянёт своего Бога, отрекаясь от былого пути, когда его душу можно будет купить за бесценок. Иосиф не намерен играть в эту игру, ведь многоликий Сатана ест на завтрак подобных сумасбродных хитрецов, щёлкая каждого, как орешек, раскусывая пополам и сплёвывая шелуху. Сдаваться не намерен тоже. Вера живёт в нём. Вера помогает ему давить в себе слабость и поступать сообразно предназначению. Но… Когда-то Иосиф боялся всего, чего боятся дети — клыкастого стоглазого мохнатого монстра, живущего в тёмном углу стенного шкафа, перспективы всю оставшуюся жизнь питаться брокколи, пропуска очередной серии мультипликационного сериала, отцовского ремня, огромного пса соседа мистера Гроула, домашнего ареста на все каникулы, сумасшедшей старухи-помоечницы… Позднее, когда, как когда-то наивно полагал, уже вырос — растирал пот ладонью об ладонь перед выпускными экзаменами, испытывал вспышками онемения в позвоночнике страх, приглашая на первое свидание Лорен, осиновым листом дрожал перед алтарём, не находил себе места, услышав, что станет отцом. Затем мужчина погрузился в отчаяние и ужас, когда всё похолодело под касанием, после того как старуха Смерть похлопала его по плечу напоследок, забрав Лорен навеки. Он был готов уступить смирению, осознав свою ответственность, впивающуюся гибкими упругими трубками в полуживого младенца, а может — смертельно-ядовитыми змеиными клыками прямо в его тело. После он устрашился гнева Господа — огненного дождя, что обрушится на головы грешников с небес и очистит всепоглощающим пламенем гибнущий во грехе мир. Оказалось, что всё это не шло ни в какое сравнение с истинным ужасом. С ужасом тишины. Проповедник думает слишком громко. Неосторожно. Девушка слышит. Говорит: — Ты сомневаешься, но без повода. Она улыбается и говорит: — Твой путь ещё не окончен. Помнишь? Ты поведёшь их, когда настанет час. Это мудрые слова. Куда мудрее тех, что были ею когда-либо прежде сказаны. Достаточно мудрые, чтобы уверовать в то, что девичьим мягким голосом вещает Он. Его сил довольно, чтобы дать отпор демону-стражу и позволить изболевшейся душе немного передохнуть. Низкий потолок походит на крышку гроба, выскобленную до идеальной гладкости содранными ногтями погребённого заживо, который так в итоге и не выбрался. Очки не нужны, глаза не устают при взгляде ввысь. Между обитателем убежища и высью — преграда. Приучившийся к полутьме, мужчина успел приметить все немногие объекты в этом помещении. Вот стол. Вот пара стульев, один из которых — занят. Ящики в углу, простая люстра на один плафон, чей-то позабытый рюкзак подле самого выхода, металлические двухэтажные койки, матрасы на них. Тел уже нет. Первое Иосиф вынес сразу, второе — после того, как с собой справился, прекрасно понимая, что запах разложения отравит его вскорости, если ничего не предпринять. Не так, как травит мёртвая кровь и плоть, но не менее эффективно. Начнёт с мыслей. Затуманит взгляд. Запутает. Заставит навеки утратить способность слышать. Тогда-то тишина одержит окончательную и бесповоротную победу над ним. Если только он позволит. — Нельзя. Без тебя они снова собьются с пути. Верно. Иосиф возвращается к реальности, собирается с мыслями, как перед выездной проповедью. Напоминает себе сам извечные истины, чтобы те вновь возгорелись внутри и не угасали, согревая, наполняя светом его выстывшее нутро. Любой пастве нужен пастырь. Тот, кто пойдёт первым. Тот, кто собьёт в кровь ноги, спотыкаясь об каждую кочку, но поведает идущим следом, куда ступать не следует. Тот, кто словом вселит в них силы, когда они будут изнывать от усталости, голода и ран. Отец, которому можно доверять, который не отступит и приведёт к цели, к безопасности, к спасению. Верно. Да только… Его посох потерян. На месте древка в ладони после пробуждения Иосиф Сид чаще обычного находит рукоять револьвера. Его люди украдены бурей. Их кости и плоть разметало по опалённой земле. Его мысли уязвимы, как никогда. Одинокий у финишной черты, оказавшейся стартом, пастырь чувствует себя потерянным, утратившим вектор стремления. — Он не оставил тебя. Иосиф отрицательно качает головой, а лоб прорезают глубокие морщины. Хочет позвать, но вместо этого шепчет, едва не стонет вымученно: — Господь Всемогущий… Как бывает перед скорым пробуждением от горячечного полубезумного сна, тело вздрагивает, потревоженное собственным случайно вырвавшимся звуком, встряхивает в себе тяжёлую душу, поднимает со дна. Пастырю всего на мгновение кажется, что скрипнула металлическая дверь старого трейлера, отрезанного стеной ливня от всего внешнего мира, но, лишь только открыв глаза, он осознаёт, что ошибся. Вокруг всё те же стены. Обстановке в убежище стоило уделить больше внимания, когда была возможность. Тогда Отец верил, что жизнь в это место вдохнут люди, а не обои с пёстрым рисунком и декоративные подушки. Теперь ему приходится верить во что-то иное. Беззвучие сжимает пространство, заливает мёртвым силиконом, химическим янтарём, консервирует момент и пресекает развитие. Мужчина опять приходит к тому, что упустил многое в жизни, сосредоточившись на предназначении, о котором не просил. Многое. И многих. Ему не дано права возвратиться. Всё, что он может — оборачиваться изредка, тайком, чтобы, прищурившись, постараться высмотреть в тумане времён глаза, которые предпочёл бы никогда не терять. — Он не оставил тебя, — замеченная, она повторяет торжествующим тоном, как та, кому больше не нужно брести сквозь преграды, утраты и раны к Эдемским вратам, ускользающим вместе с горизонтом, как опередившая его, умудрившись одновременно идти рука об руку, но на шаг позади. Шумный выдох срывается с пересохших растрескавшихся губ, когда Иосиф слышит: — Я не оставила тебя.