for we live by faith;

keep me from the cages under the control running in the dark to find East of Eden;

Он безнадёжно запущен. Мало спит, много пьёт, ночует где придётся. Околачивается по забытым Богом забегаловкам, словно в одной из них — его Ершалаим. Да только крестовый поход заведомо обречён на провал — в отдалённых от мегаполисов уголках одноэтажной Америки о святости в последний раз слышали при Джеральде Форде, святость для местных сродни яду. Заполночь. Девушка мёрзнет в своей непристойно облегающей грудь и впалый живот кофточке, пытается время от времени натянуть её на спину. Она худа, но одежда ей явно мала, будто незнакомка носит её не первый год. Судя по застиранным пятнам на ткани — это действительно так. Из-под удлиннённых рукавов выглядывает желтоватая пергаментная кожа. На ней характерные синяки, ничуть не маскирующие следы уколов. — Ты священник? — она смотрит так, как глядят на переполненный мусорный бак, за каким-то делом выставленный посреди стерильной палаты экстренной интенсивной терапии: с интересом, но и не без раздражения, даже презрения. Упирает в бок руку, поправляет небрежно остриженные волосы, пережжённые дешёвой краской в черный цвет. Под её глазами — напоминающие потекшую тушь круги, она разминает их пальцами, пытается выжать из-под кожи органические чернила, но те остаются на месте, делаются даже темнее. — Зачем тебе это? Ты ведь ещё молодой. Не придумал занятия получше? И какой тебе от этого прок? Бог, чай, миллионы тебе за службу не платит, — она спрашивает так, словно двое встретились где-то на Монмартре в перерыве между созерцанием уютных пейзажей богемной Франции и покупкой сувениров для друзей, а не в баре придорожного мотеля, где кроме них — угрюмый бородач за стойкой и задремавший за столиком у окна дальнобойщик. Она ему не верит. Считает, что это место — самое неподходящее для явления проповедников на всём свете. — Вере не нужны обоснования, — произносит мужчина, сцепляя пальцы в замок на крышке стола. — Ох, умоляю, давай без этой религиозной нудятины, — девушка закатывает глаза, хлопнув себя по бедру пустым подносом. — Составлю тебе компанию, — и это не вопрос. Работы у сотрудницы заведения не густо. Ищет способы скоротать ночь… с максимальной для себя выгодой. — Ну, раз уж ты сюда заявился… Исповедуешь меня? Здесь и кабинка имеется, — гнёт бровь, после звонко смеётся, присаживаясь напротив и кивая в направлении коридора, в конце которого дверь в туалет. — Вот только неудобно звать тебя Отцом, красавчик. Но если накинешь двадцатку — я постараюсь быть хорошей девочкой. Иосиф опрокидывает в себя стакан, не чувствует ни горечи, ни того, насколько разбавлен поданный ему виски. Он пьян, но не до той стадии, когда хмельной разум способен окончательно забыться. Пока — недостаточно. — Как ты тут оказалась? — спрашивает посетитель, потому что ему действительно есть дело до юной официантки. — Сколько тебе лет? Ей, конечно, нет восемнадцати. Это не скрыть обильным вульгарным макияжем, походящим на первую работу в карьере театрального гримёра с нарушениями координации движений. — Что, падре, боишься, что твой Бог насрёт на тебя молнией, если ты трахнешь малолетку? — продолжает веселиться девчонка. Утягивает из бумажного кулька ломтик остывшей картошки фри, ребяческим жестом забрасывает в рот, проглатывает, почти не разжёвывая. Она голодна. Облизывает пальцы. Хочет ещё. Иосиф думает, что незнакомка охотно пойдёт вслед за ним и в мотель, и на парковку, и в провонявший мочой и рвотными массами туалет за порцию картошки фри. Этой ночью посетителей почти нет. Щедрые чаевые ей не светят, а ещё не сошедшая со скулы ссадина говорит о том, что спорить с хозяином заведения и требовать оплату досрочно — очень плохая идея. Если ей и повезёт, а владелец бара окажется в настроении, она не станет покупать себе картошку, не поедет в ближайший городок за тёплой кофтой, не купит обратный билет домой. Спустит всё на дозу, завалится на продавленный диван с дружком-джанки и оторвётся от реальности на много часов. Затем — снова бар, бейсбол по шипящему TV, жалкие центы чаевых, на покрытой мурашками коже сальные руки бродяг, каким-то ветром занесённых в эту дыру. Иосиф думает, что мир, погрязший в пороке до того, что совсем юные девушки вынуждены торговать своим телом, вливать в себя героин и мечтать лишь о забвении, не стоит спасения. Это неподобающие мысли, они никогда не обратятся в слова, но сбежать от них из собственной головы некуда. Он подталкивает к незнакомке остатки картошки. Её рот на несколько минут занят чем-то кроме горьких слов, а после она, барабаня облизанными пальцами по металлу подноса, вдруг говорит: — У тебя глаза грустные. Собеседник поднимает изумлённый взгляд. — Жена выгнала, да? Сюда такие часто приходят. Но ты первый с такой байкой, «падре». — Она умерла, — отвечает он с деликатным спокойствием ведущего врача реанимационной бригады, для которого смерть — это рутина. — Моя жена. — И… извини, — осекается собеседница, — это не моё дело… и я… мне не следовало. — Бог дал — Бог взял, — Иосиф прокручивает стакан, не отрывая донышко от стола. — Лорен в лучшем мире. Мы же с тобой — в этом. И нам нести свой крест до конца. Мы можем ползти к своему пункту назначения, захлёбываясь смрадной грязью, а можем встать и идти с высоко поднятой головой. Это выбор. Наш выбор, который мы должны сделать, прислушиваясь к Слову Его. — Залива-аешь, — официантка улыбается, — у тебя видок, как у бездомного побитого пса. Не похоже, чтобы ты был доволен этой своей дорогой. Она права. Иосиф касается ключицы, вспоминая свой грех, и свежий шрам горит под прикосновением. Искоса смотрит на дверь. На многие мили к востоку — его паства и его братья. Он сказал им, что отправляется в паломничество, чтобы приблизиться к истине бытия и отыскать безопасное место, где можно было бы полноценно развернуть подготовку к Коллапсу. На деле — просто сбежал. Иначе и быть не могло после того, как Иосиф утратил Веру. — Что, уже уходишь? — кажется, девушка разочарована. — Если пойду пешком, к утру доберусь до Харрикейн Милс? — Только если тебя твой Бог подбросит туда на сверхзвуковом облаке, — вновь язвит официантка. — Хочешь в гости? — удивляет вопросом, проверяет время, поглядывая на бармена, который уже начал готовиться закрыть двери для посетителей, пытаясь для начала растолкать сонного дальнобойщика. — Типа, тебе идти некуда, а моя соседка уехала к дочке на выходные. Это прям знамение. Или как вы там у себя зовёте такие штуки? Нужно отказаться и продолжать путь, но что-то подсказывает Иосифу остаться. Слух цепляется за это слово. «Знамение». Как будто устами девочки из бара Он решил донести до пастыря Слово Своё. Как будто после смерти Веры Иосиф не утратил способность слышать. На улице ливень, им приходится бежать, но оба успевают вымокнуть до нитки. Вода хлюпает в ботинках, ноги заплетаются. Трейлер позади бара выглядит так, словно Конец Света он уже благополучно пережил. Исписанный граффити, залатанный металлическими пластинами и досками, имеющий загадочную надстройку из корпуса старого холодильника. Внутри пахнет табаком и прокисшей туалетной водой. — Заходи, — зовёт девушка, тянет за руку. — Я — Рэйчел, кстати. Совсем из головы вылетело представиться. А ты? — Иосиф Сид, — мужчина не представляется как обычно, но официантка сама подхватывает: — Отец Иосиф, значит? Ну, будем знакомы, — кидает ему свёрток сухой ткани, — вот, держи. Это шмотки Джонни, не попадайся в них ему на глаза. Иосиф снимает пиджак, стаскивает мокрую рубашку, выворачивает байкерскую майку с изображением волчьего черепа и думает, что Рэйчел могла бы быть счастливой. Жила бы с заботливыми родителями в домике на ферме, строила бы глазки соседскому сыну, досыта ела и не нуждалась в компании полупьяного первого встречного. У неё живой ум и открытое сердце, она смелая и бойкая девушка, какими должна гордиться Страна Свободы. И вот какая жизнь ей отведена. Затхлый трейлер, полуголодные ночи, смазанное «R + J = Love» помадой на боковом стекле, шприцы в мусорном ведре под раковиной и урчащий живот. — Что это? — хмурится Рэйчел, тянет вниз свои рукава. При виде чужих шрамов ей особенно неудобно обнажать собственные. Указывает пальцем на слово «Лень», вырезанное под ключицей. — Это те уроды? Те трое, что уже неделю зависают в клоповнике «У Мо», да? Точно они! Я как их рожи увидела — сразу поняла, что стоит держаться подальше… — Нет, это не они. Это печать греха, — объясняет Иосиф обычным тоном, полным участия и благосклонности. — Способ обнажить свои пороки и слабости, признать их и не давать им волю. Мой брат вырезал её. — Так не пора ли сдать говнюка в дурдом? — спрашивает девчонка с искренним негодованием, всплеснув руками. Роняет полотенце на пол. — Пускай его там подлечат, чтобы больше такой херни не делал. — Нет, — Иосиф надевает футболку, садится на табурет и возится с влажными непослушными шнурками, пока Рэйчел сушит волосы и переодевается в ночную рубашку — совсем девчачью, розовую в белый цветок, такую необычную для её агрессивного образа. Умывается, смотрит на гостя устало. — Нет, именно так и должно поступать с грехами. Мы не должны оставлять их расти без присмотра в глубине наших душ. Вытянутые под солнце, они выгорают, как всё тёмное. — Оставь это для дамочек-домохозяек с промытыми телешоу мозгами, Отец, — отмахивается официантка. — Спать пора. Завтра трудный день. Они с трудом помещаются на узкой кровати. В спину врезается низкий борт, но Иосиф не выказывает недовольства. Этой ночью он нашёл приют, за который стоит возблагодарить Всевышнего. Касаясь ногтем поблекшего принта в виде пары ромашек, Рэйчел рассказывает, что любит цветы. Она говорит, что хотела бы видеть их чаще, а её собеседник, словно устав от необходимости постоянно болтать, больше молчит. Слушает истории о её детстве, где не было ни одного светлого дня, о друзьях, которые предали в самый трудный момент, о всей боли, которую причинили ей родители, вынудив однажды побросать в школьный рюкзак то, что попалось на глаза, и бежать, бежать, бежать… так и не сумев скрыться. Думает, что они — словно родственники. Сироты слепого, бессердечного, недалёкого человечества.

***

Следующим утром двое прощаются, чтобы вновь встретиться вечером. Рэйчел входит в бар, где тише обычного, и видит вчерашнего забулдыгу с печалью во взгляде сидящим на барной стойке. Иосиф Сид не ушёл в Харрикейн Милс. Вокруг ни бутылки, ни стопки. Джонни не тянет лапищу, чтобы стащить этого лунатика с хозяйского имущества и вышвырнуть прочь. Более того — в зале аншлаг. Даже миссис Иствейл припёрлась, а уж её в баре вовек не видали. Рэйчел слышит: — Наши дети страдают. Они чувствуют наш страх, питаются им, а не любовью, и растут хрупкими, уязвимыми, несчастными. Улицы встречают их кулаками и подошвами ботинок в живот, насаживают их на иглы и пожирают, перемалывая неокрепшие кости бетонными челюстями. Им некому помочь. Задумайтесь! Сколько рядом с нами тех, кто сбился с пути? А тех, кто нуждается в помощи? А вы? Да-да, вы! Можете ли вы честно и уверенно сказать, что находитесь там, где хотели бы? Что ваша жизнь — это именно то, о чём вы мечтали? Что завтрашний день будет счастливым и безопасным? От этих слов беспокойно. Рэйчел жалеет, что не сдержалась, выболтала лишнее и под утро дала волю слезам. Глаза теперь щиплет даже от тусклого света в баре, но есть и кое-что хуже. То, что щиплет душу и сердце. Она словно подорвала плотину, какой-то барьер, и теперь слова Иосифа Сида проникают в её разум напрямую, без каких-то преград и фильтров. Ей чудится, что его речи — токсичны, что они — опасны, но почему-то от них свежо, как от талой ледниковой воды. Она имела ввиду совсем иное, когда просила об исповеди. Если бы только он ушёл! Просто ушёл, как все уходят! Было бы больно, но всё вернулось бы в прежнее русло. А теперь… теперь… — Откройте сердца и впустите милость Его! Будьте готовы услышать — и Он дарует вам знание о спасении! «Напоминает дешёвую постановку с самых низкорейтинговых кабельных каналов», — думает Рэйчел. Злится. Злится на себя. — Он любит вас! Я люблю вас! И нашей любви довольно, чтобы умалить ваши тревоги, чтобы исцелить ваши души и открыть вам новый путь! Вы более не будете одиноки! Бред для дурачков, готовых верить в то, что мистер президент спасёт их от красной угрозы, а ещё — в распродажи в маркетах, лекарство от рака и зелёных гостей с Андромеды. Идиотские сказочки для наивных остолопов, не способных думать своими мозгами. Уж лучше слушать комментаторов бейсбольных матчей сквозь шипение старого зомбоящика в углу. — По дороге к Вратам Эдема мы будем едины, будем в безопасности. Если один упадёт — остальные поддержат и поднимут на ноги. Если встретится стена, выстроенная теми, кто желает нам зла — вместе мы пробьём её. В нас уже есть эта сила. В нас — Его нерушимый щит и Его пылающий меч. Что же это? Ну же, ответьте! Четверо здоровых мужиков выглядят сконфуженными, как дети, впервые вызванные к доске строгим учителем. Проповедник не торопит их, лишь открытой ладонью подначивает. Джонни предполагает, что его сила в бейсбольной бите и отцовском ружье. Бармен Пит убеждён в могуществе его конституционных прав, а парочка безымянных дальнобойщиков чуть не затевает склоку, выясняя, что первично: химическое оружие или ядерный чемоданчик. Миссис Иствейл, воровато озираясь по сторонам, полушёпотом заявляет, что спасение снизойдёт сверху — на летающей тарелке. — Вера, — твёрдо говорит Иосиф Сид. Рэйчел покрепче обхватывает себя за плечи, ей не по себе, она не привыкла, когда через столы и головы, через зал питейной и бездну различий на неё смотрят так. Хочется провалиться под землю, хочется поступить, как пятилетняя девочка — убежать в трейлер, залезть под кровать и дрожать от ужаса, но ноги к полу будто приклеились. Кто вообще в такое поверит? Кто? И почему на самом деле ей хочется, чтобы он не прекращал смотреть? — Чушь полнейшая, — вздыхает девушка, мотает головой, сводит брови, отгоняет это странное сковывающее чувство. Смотрит на часы. Бьёт пальцем по циферблату, подносит к уху, слушает ритмичное тиканье. Нет, стрелки не остановились, но каким-то немыслимым образом прошло уже три часа.

if I wanted to stay you don't mind — you're a true believer.