for we live by faith;

need the one you love, and love the ones you need, need the one you love, and love the ones you bleed;

Вера Сид улыбается каждый день. Покинув клетку в Доме ветеранов, девушка действительно рада солнцу и свежему воздуху. Идёт, как волокутся домой шахтёры или рабы. Икры слабые, словно были перебиты в недавней аварии и ещё не восстановились после происшествия. Глаза неохотно открываются солнцу. Вера испытывает ни с чем не сравнимое наслаждение, всё-таки добравшись до горячей ванны. Считает простое бежевое платье самой модной и удобной шмоткой на свете, которую не обменяла бы даже на тряпки Эбби Ли Кершоу. Полчаса нюхает свежие ромашки, оставленные на тумбочке. Испытывает искреннее облегчение, когда осознаёт, что сыпь уже не так зудит. После долго сидит у зеркала, глядя на своё измождённое отражение. Несчастная, сутулая, в побледневшую крапинку сыпи, кожа землистая, губы в трещинках. Боится выйти из домика, в котором ей позволили отдохнуть. Вере стыдно, до того стыдно, что она на какое-то время вновь становится Рэйчел. Осматривает окна в поисках того, которое можно высадить и образовать путь для побега. Съедает только макароны и котлету, а хлеб прячет. Прислушивается, опасаясь, что войдёт кто-то. Не зря. Первый же визит загоняет глубоко-глубоко потаскушку из трейлера за баром, оставляя поводья в руках Веры. Незнакомая женщина приходит к ней, плача. У неё болен ребёнок. Кашляет, ничего не ест, бьётся в лихорадке. Мать выглядит так, будто на тот свет отправится первой скорее она. Появление фанатички настолько внезапно, что Рэйчел не знает, что делать. Мысли мелькают в голове вспышками молний. Какого дьявола эта дура припёрлась? Почему бы ей не сидеть со своим больным сыном? Если всё так серьёзно, отчего бы не отвезти его к врачу? Или в Штатах давеча расстреляли последнего парамедика? Нет же, тупая баба явилась порыдать на плече полулысой наркоши, о которой не знает даже настоящего имени. Выставить бы её вон, то святоша-пастор со своими братцами точно трётся под дверью, чтобы поймать на этом и опять сунуть в провонявшую придорожным сортиром и кислой едой клетку. Это ведь испытание. Иосифу Сиду нравится играть в избранного, подменяя собой Бога. Он — все ангелы и демоны в одном лице, благословление и проклятье. Кажется, не хочет девушке плохого, вытаскивает из дерьма, снимает с иглы, кормит-поит, выделяет жильё, пылинки сдувает, но ему может взбрести в башку что угодно, стоит ей ещё раз оступиться, подвести его доверие, поставить под вопрос дар проповедника и статус спасителя. Его нельзя не бояться. В конце концов, страх — среди основ веры. Рэйчел не знает, что делать. Вера знает. Шлюшка из забегаловки растеряна и зла, вестница Коллапса гостеприимна и сообразительна. Мигом смекает, что нужно прихожанке. Она пришла за успокоением. За мягкой ладонью, в которую можно вложить руку и пойти следом овечкой на верёвочке. За словами утешения не от врача, но от Всевышнего, говорящего через свою верную последовательницу. Случись сыну погибнуть за это время, и мать отпустит его, если так посоветует кто-то из семьи Сид. Потому что так нужно. Потому что правильно. — Почему Господь не вылечит моего Сэмми? Боже, он ведь совсем кроха, он не сделал ничего плохого! За что нам всё это?.. Крупные слёзы катятся по впалым щекам. Лицо женщины обезображено гримасой отчаяния. Вера думает, что нет ничего отвратительнее человеческой боли. И дело даже не в том, что из носа течёт, руки трясутся, а рот перекошен, как у умалишённой. Дело в беспомощности. Она-то и толкает в объятия семьи Сид, в объятия Бога. — Присядь. Я сделаю кофе. Тронуть за плечо, продлить прикосновение, чтобы оно походило не на формальность, а на проявление небезразличия. Отвести к столу. Улыбнуться той улыбкой, какой встретила Иосифа. Услышать после всхлипа: «Х… хоро… хорошо». Дальше — в тот угол, где подобие кухни. Там чайник, жестяная банка, сахарница и маленький флакон без этикетки. Пастор Сид сказал: «Выпей немного, если не сможешь уснуть». Встряхнув склянку, показавшаяся из глубины Рэйчел выливает четверть в чужую кружку. Прищурившись, оценивает размер остатка. Льёт ещё. Дрожащие руки принимают тёплую чашку безропотно, не озаботившись уточнить — это сливки или белый раствор мышьяка. Разговор продолжителен, как мог бы быть. Язык страдалицы начинает заплетаться, лицо подсыхает. Полчаса спустя она в основном слушает, а не говорит. Рэйчел подсказывает Вере проверить, в себе ли та. Поводив перед глазами ладонью, новоявленная сестра Пророка Божьего отмечает: да, безутешная мать что-то соображает. — Как он заболел? Твой Сэмми, или как его там, — закинув ногу на ногу, спрашивает девушка. Подсовывает под скулу кулак, устраивает локоть на полотенце. — Нельзя было позволять ему купаться. Соседские ребята позвали его на озеро. Он так просил, так просил… и я подумала: ничего плохого ведь не случится, это всего на час. — То есть, — кривит губы слушательница, — ты сама его угробила. — Я? — распахивает глаза женщина, словно её только что признали виновной в сбросе ядерной бомбы на Хиросиму. — Нет, я забочусь о Сэмми. Он мой любимый сыночек. Все люди знают, что я хорошая мама. У меня больше никого нет. Никого, кроме пары-тройки мужей местных домохозяек, хочет добавить Рэйчел. Кто-то из этих и заделал «бедняжке» мелкого, а после традиционно смылся, не желая быть прикопан в леске под ёлочкой папашей, дядьками и братьями своей благоверной. Боль, конечно, страшная штука, но одна лишь она не обезобразит до такой степени за столь короткий срок, не исполосует морщинами, не подарит характерную отёчность. «Ты, подруга, бухай больше, а твой Сэмми сам вырастет. Погладь его по головке и поцелуй в висок, когда он будет рассказывать тебе, как отымел в школьной подсобке двенадцатилетнюю соплячку», — так и тянет подняться, взять стул, да и огреть мамашу по затылку, пока та улыбается чему-то, как блаженная, вовсе позабыв об умирающем малыше и о том, в чём должно заключаться воспитание. — Да-да, конечно, — бурчит Вера. — Ты у нас просто Мать года Монтаны. Лучшая в своём деле. — О, это так приятно, — её улыбка шире, вместе с ней сильнее желание применить стул по уголовному назначению. Гостья, оказывается, молода. Когда лицо не являет собой гротескную маску жертвы всех бедствий на свете, черты мягче, морщин не столько. Намного ли она старше? Лет на пять. Всего-то. — Никто никогда не замечал, как я стараюсь. Вся моя жизнь — ради сына. Я все деньги на него тратила. Покупала игрушки, штанишки, пижамки, книжки. И Билл не остался… он хотел выпороть Сэмми, а я не разрешила. Я… правда хорошая мама. Покосившись на флакон, оставленный на кухонной столешнице, Вера начинает кое-что понимать. Эта хрень разжижает мозги. Каким-то чудом — даже те мозги, которые и без неё не очень-то способны удерживать структуру извилин. Грёбаные сектанты варят какую-то дурь. Вот почему их здесь столько. Слова Иосифа проникают точнёхонько в голову к послушникам не случайно. Он, конечно, мастер лапшу по ушам развешивать, но не у каждого оная подолгу держится и не опадает без химической помощи. — Ты пей, пей, — напоминание девушки не заставляет собеседницу вздрогнуть или подскочить на стуле. Мамаша не замечает течения времени. В домике ей находиться приятно. С другой стороны, чтобы каждый день держать под кайфом такую толпу, надо сколотить заводик по производству загадочной жижи. В округе такого нет. Власти бы заметили и прикрыли лавочку. Выходит, очухавшись, сектанты не жалеют о том, что их оставили в проекте против воли. Не бегут. Остаются. Вера смотрит на пришелицу, та мурлычет себе под нос песенку про безвременно ушедшую гусыню тётушки Роди. Не так-то и дурит эта бурда из флакона. Если подумать, психанувшей бабе и до приёма вещества было плевать на сына. За себя испугалась. Что люди подумают? Глядишь, ещё выгонят из Врат Эдема, куда потом? Дом, небось, продала за бесценок вместе с землёй. Соседи точно спросят, где потеряла сынишку. Докажут — в тюрьму, не докажут — спиться, словить белку, да и кончить жизнь в том же клятом озерце. Мерзко. Зачем эта бесхарактерная горе-мать Иосифу Сиду? Сколько таких среди последователей культа? И эти люди должны пережить Коллапс и стать основой нового мира, какого-то там рая на земле? Чушь собачья! Вера сжимает кулаки так сильно, что короткие ногти до крови пронзают ладони. Спасать нужно хороших людей, а не всякое отребье. Будущее — это не свалка биологических отходов. Не стоит путать его с настоящим. Уж проповеднику-то нужно знать настолько элементарные вещи! Да, сельскими дурами, пропившими то немногое, что им в голову заложила природа, проще управлять и командовать, кто ж спорит, но за каким хреном это вообще нужно? Была б на то воля Рэйчел, она поставила бы всех ублюдков и тварей к стенке в Доме ветеранов, да и пустила бы в ход все те стволы, которыми обвешаны бравые ребята Иакова. Тогда-то планета и стала бы чище без всяких там Концов света. — Сэмми поправится, — обстоятельно кивает гостья. — С божьей помощью. Стол заказов у Всевышнего так и ломится от прошений напрасно топчущих планету идиоток. Поэтому до нормальных воззваний не доходит очередь. Девушка хочет прокричать мамаше в лицо: «Вали, блядь, домой и дай сыну аспирин, тупая пизда!», но молчит. От неё не это требуется. Иосиф сказал: «Спасётся всякий, кто пожелает быть спасённым». Эта вот дамочка желает спастись. От сына, который точно её достал, от необходимости что-то решать, от косых взглядов соседей. От мук совести, от груза требований законодательства и общественной морали. Ей хочется самой быть обузой. Лечь на тёплое течение, которое принесёт к рассвету лучшего мира, да и вовсе не барахтаться. Кто барахтается — так она думает — быстрее уйдёт на дно. Женщина засыпает, пока Вера расчёсывает её спутанные волосы, говоря, что всё будет хорошо. Поступок, достойный вестницы. После девушка выходит из домика и идёт к часовне. Иосиф встречает её там, велит не волноваться, обращаясь скорее к Рэйчел. Переживать незачем. Всё сделано правильно. С остальным разберутся, а сестре пора отправляться к себе и поступить так, как нужно, когда не спится. Во флаконе осталось что-то. Осталось вполне достаточно. Сэмми хоронят через два дня. У его могилы мать безутешна, кутаясь в чёрную шаль. После скромной церемонии вестница приносит ей кофе, приносит полный термос. Им становится легче. Вера Сид улыбается.

***

Иосиф, Иаков и ещё шестеро ставят забор вокруг наскоро сбитого барака, в котором поселятся приехавшие утром люди, осмотренные девушкой с пренебрежением: злые лица, безучастные взгляды. Целый автобус, подумать только. Деревянная стенка — не лучший вид из окна, но всяко привлекательнее маленького кладбища, в самой свежей могиле на котором зарыт четырёхлетний мальчик. Зажав в руке не священное писание, но молоток Сид указывает, где вкопать следующее бревно, а сам возвращается, чтобы вбить прошлое. Полдень, жарко, пот в три ручья. На нём потёртые грязные джинсы и грубые рукавицы, а не костюм для проповедей. Можно разглядеть татуировки и шрамы, а заодно и понять, откуда взялся загар у того, кто не тратит время на прозябание на шезлонге у океана. Вера вдруг понимает, что именно нужно было женщине. Не только ей. Всем тем, кто присоединились к проекту Эдемских Врат. Проще всего спихнуть личные горести на чужие плечи, особенно если на те уже возложен крест. И не один. У Иосифа сильные плечи. Он способен дойти и донести. Сестру Сид не нагружают тяжёлой физической работой, поэтому она проводит много времени с прихожанами. Они приходят к ней перепуганные, печальные, скорбящие, а уходят умиротворённые. Когда пузырёк кончается, на кухне каким-то волшебным образом появляется второй, за ним — третий. Где-то на пятьдесят шестом теряется счёт. Происходящее напоминает будни официантки в кафешке. Сиди себе, слушай то, что льют в уши, говори слова ободрения, утешай, подавай салфетки, чтобы вытирали сопли, а не роняли на пол. При этом Вера устаёт, словно с утра до ночи и с ночи до утра принуждают таскать мешки с песком от часовни до заправки. Содержимое флаконов она делит со своими гостями, чтобы уснуть без лишних мыслей. Пальцы трогают ноющую шею и напряжённые ключицы, разминают мышцы. Вывод один: её плечи слабые, да и креста на них нет. Отдала. Дни идут. Через полторы недели Иосиф приходит и говорит, что его младший брат раздобыл для девушки документы, что теперь она официально Вера Сид, его сестра. Должно быть, Иоанн сходил в городскую управу со своим мясницким тесаком. Ничем иным нельзя объяснить этот бред: чинуши вдруг поверили в магические воссоединения в духе индийских фильмов. Купились даже притом, что перед ними не сплясали нашедшие друг друга родственники в сопровождении сорока слонов. Тут не обойтись пузырьком дури и чемоданом денег. Так Вера думает до тех пор, пока не замечает секретаршу мэра на проповеди. Как-то раз, испугавшись едва не до становления Рэйчел, она замечает на скамье кого-то, напоминающего свою мать. Наверное, Бог таки существует. Это другая женщина, просто похожая. Волосы отрастают слишком медленно. Без них некомфортно, как ребёнку, которого отправили в школу, предварительно побрив ему голову из-за обнаружившегося в шевелюре рассадника гнид и вшей. Успокаивает, что среди фанатиков хватает лысых. И порезанных — хватает. У некоторых грехи на плечах, на запястьях и бёдрах, на животах и груди, на щеках, на лбу, на стопах… На иных живого места нет. Из Дома ветеранов выводят больше людей, чем могло бы поместиться в паре клеток. Там целый лагерь, где новичков очищают от наслоения осадка внешнего мира, что от луковой кожуры. И, как часто бывает, когда пытаешься почистить лук, повара плачут. Уронившего голову, согнувшегося в три погибели, смаргивающего слёзы в кулак Вера однажды находит Иоанна. Собирается спешно развернуться и мотать подальше от сраного маньяка, чуть не освежевавшего её заживо, но не может. Жалко его. Взрослый, вроде, мужик, а такой никчёмный, смахивающий на бомжа, которому двинул в нос пятнадцатилетний подросток, отобрал недоеденный суп в алюминиевой банке, а потом ещё и ботинки обоссал. Наверное, Джонни выглядел бы таким же придурком, если бы расчувствовался. «Как же, — бухтит с задворок сознания Рэйчел, — чувствовалка не выросла». В сложные моменты вечно думается о глупостях. Не о том, что от говнюка следует драпать на другой конец поселения. — Что-то случилось, — не спрашивает Вера. Прижимается спиной к стене шагах так в пяти от новообретённого родственника. Так, чтобы он не смог схватить за один рывок. — Столько зла… — шепчет псих, стуча зубами, — всё в мире из зла… Это не то чтобы новый факт, но Иоанн убит горем. Днём он бодро рассекал по залу, предваряя проповедь Иосифа своей пламенной речью о том, что хватит-де убегать от дьяволов, живущих у кого между рёбрами, а у кого — в голове, что пора воскликнуть старое доброе «да!», измениться, начать жить праведно. И вот — добегался. — Не поспоришь, — Вера смотрит в небо. Они на окраине лагеря. Мало кто сюда ходит. Нашедшие друг друга, грешники жмутся друг к другу, как замёрзшие котята. Личного пространства им вдосталь и в прошлой жизни. Но не всем, иначе девушка бы здесь не оказалась, особенно — в неодиночестве. — Отец говорит, что они не плохие. Что они такие же, как мы. Все одинаковые. Сотворены по одному и тому же подобию. Просто считать другого плохим, но тогда плох и ты сам. С этим смириться непросто, неудобно. Вот и младший брат не может. Старается, но… — Иосиф не понимает! — вскрикивает надрывно Иоанн, заставив Веру вздрогнуть и отшатнуться, но это не вопль хищника перед атакой, а протест расстроенного подростка, которому вместо путёвки в Париж на каникулы купили билеты на автобус до бабули из Коннектикута. — Он… он прощает их! Просто прощает! Позволяет жить с нами, топтать одну землю, строить одно будущее. А они… они рассказали… про девочку… они… делали с ней все эти мерзкие вещи… Им было мало одного раза. Они рассказали про неё другим. И те… те тоже. Долго. В их глазах… ничего похожего на раскаяние. В их глазах… ничего. Иосиф сказал принять их и… быть милосердным. Вера… Чем резать, чтобы раскрыть их грехи? Я… я не знаю, как будет достаточно… Иоанн про новичков. К вестнице их ещё не приводили, посчитали нуждающимися в предварительном очищении. Сунули в клетки, потом — к младшему. У него их путь завершился бы, но почему-то рука мясника дрогнула. За время пребывания Веры в лагере Эдемских Врат, рьяная фанатичность и преданность делу Иоанна загнали в гроб несколько будущих адептов культа. На них, наверное, клейма негде ставить было, но у младшенького достало фантазии найти пару-тройку десятков местечек для надреза. А эти… неужели, ещё хуже? — Ты должен сделать то, что должен, — говорит сестра Сид фразу, услышанную когда-то в телешоу про семейные проблемы. Полная ерунда, конечно. Высокопарная чушь, не несущая в себе никакого посыла. Пускай сам интерпретирует, у него ведь своя голова на плечах, в конце-то концов. Не вполне адекватная голова, но… Собрав все крохи смелости, которые в ней есть, Вера протягивает к нему руки. Ладони мужчины скользкие. Находиться рядом с ним боязно. Его мокрые тёмные глаза не несут в себе ни единого свидетельства вменяемости. Сердце уходит в пятки, когда он дёргает девушку на себя и, вопреки ожиданию, не всаживает нож в бок, а обнимает крепко. Это, должно быть, и называется «по-братски», «по-семейному». Стоят минут пять, пока Иоанну не удаётся окончательно придушить рыдания. Он говорит сестре, что узрел путь и согласился, он говорит адресованное не ей, но куда-то повыше: «Да». Она повторяет за ним, улыбаясь глупо, как ненавидящая детей тётка, приставленная нянькой за бешеные бабки: и отказаться нельзя, и придушить спиногрызов, и даже ходить с кислой миной и изливать негодование. После встречи Вера рассказывает обо всём Иосифу. Ему хорошо бы знать чуть больше о том, что творится в голове младшего брата, а то ведь когда-то зашкалит, на глаза попадётся нож, а поутру уже никто в проекте Эдемских Врат не проснётся. Непросто бодрствовать с перерезанным горлом. Пастор не удивлён. Сокрушённо качает головой, вспоминая встречу с новоявленными последователями. Говорит меньше хороших слов, чем обычно, зато больше о том, что все они должны постараться, чтобы спасти всех, кого смогут. В полутьме гостиной небольшого домика возле часовни Иосиф Сид кажется почти стариком. Его морщины — тонкие, неглубокие, но их много, будто по одной на каждого общинника. Мужчина снимает очки, смотрит на свои руки. На пальцах и ладонях кровавые мозоли. Он устал. Просит сделать себе чай, тот самый, после которого легче уснуть. Вера Сид улыбается весь вечер, пока не наступает время вернуться к себе и остаться одной. А потом понимает, почему грешникам легче в обществе грешников, ведь голоса близких и посторонних заглушают собственные мысли. Понимает, о ком говорил Иоанн. Им нужно увидеться снова.

***

— Это не шутки, Вера! Не детское баловство! Иосиф Сид меряет комнату шагами, стучит каблуками по скрипящим ходящим доскам. Его названная сестра сидит на табурете у стены, замерев и прикусив язык. — Ты не имела никакого права! Руки девушки чисты, но ей говорят, что на них кровь. Она похожа на нашкодившую ученицу, выбросившую в реку дневник или разбившую горшок с любимым фикусом директора. — Почему ты решила, что вольна провести Суд божий? Пастор Иосиф мог бы обратиться ураганом, по силе сопоставимым с грядущим Коллапсом. Вера и думать не думала, что в нём может быть столько злости, что весь он соткан из ярости, из первобытного гнева. И это тот бедняга с грустными глазами из бара? Или миролюбивый торчок, с которым они мотались по мотелям? Может, косплеер будды из клетки? Великодушный улыбчивый святоша, нет?.. Другой человек. Неизвестный. Кто-то ещё, живущий в теле Иосифа Сида. Последний ли из всех незнакомцев? Он громко вещает о прощении из-за трибуны у алтаря. Вы в безопасности! Все грехи будут очищены! Все горести будут позабыты! Чёрта с два! Дерьмо собачье, а не проповеди! Ни хрена общего с реальностью! Стоит сделать что-то против правил — и тебя сожрут с потрохами. Тебя, а не их. Рэйчел смотрит глазами Веры, глазами тощего плешивого волчонка из бродячего цирка, которому одного надо: оттяпать руку дрессировщику и рвануть со всех лап в лес. Уже безразлично, тянется ли та рука отвесить затрещину или погладить. — Я дал тебе дом, а ты пролила в нём кровь. Предположим, не первая. Сколькие не вернулись из Дома ветеранов? А с посиделок с глазу на глаз с Иоанном? Сколько было до округа Хоуп, где-то там, откуда припёрся в придорожный бар пастор Сид? Его «решительные меры» по подготовке к Апокалипсису — строительство Эдемских Врат на не обсохших костях. Всего и может, что строить из себя белого и пушистого, будучи по локоть в крови. Он-то непогрешим, куда ему до тех, кого назвал овцами. — Да что ты знаешь?!.. — срывается Вера, стукнув себя кулаками по бёдрам, гневно мотнув головой, разметав лепестки ромашек из венка, чудом удержавшегося в волосах. — Эти мрази заслужили! Они, блядь, должны гореть в Аду! Они нелюди! Что ты там собрался в них спасать? У них нет души! — У тебя, стало быть, есть? — Иосиф подходит ближе, нависает над ней стеной темноты. — Есть, — отвечает она, вздёрнув подбородок. — А у тебя? Скольких ты убил, коллега Иисуса? А? Десять? Сто? Скольких ещё убьёшь? Начнёшь вершить эту свою жатву с меня, да? Кто, мать твою, дал тебе право, которого нет у меня?!.. На короткий миг проповедник растерян, но быстро приходит в себя. Выбить его из колеи посложнее, чем утереть нос пьянчуге, затеявшему спор у барной стойки. — Я был избран. Не для увеселения. Я осознаю всю ответственность миссии, возложенной на меня Господом. Дорожу всеми, кто примкнул к пастве. В назначенный день на счету будет жизнь каждого. Двое, Вера. Ты опоила их. Ты отравила их. — Они сами вскрылись, я тут причём? — оказывается, гнев заразная штука. — Мы просто поболтали, а потом эти ушлёпки схватились за ножи. Может, вспомнили о каком-то чертовски херовом поступке? Скажем, о том, как два часа подряд трахали ребёнка? Или о том, как взяли бейсбольную биту, когда хер уже не стоял? Или этого не было в их исповеди, а, падре?.. Закрыв глаза, Иосиф Сид делает глубокий вдох, как будто слова были ударом под дых, выбившем весь воздух из лёгких, как будто это его старшеклассники затащили в кладовую для спортивного инвентаря, он не помнил много лет, но память внезапно вернулась. — Было, — отвечает он, — если ты думаешь, что хоть один человек здесь утаил от меня… — Думаю! Потому что ты не хренов Господь Бог! Ты не можешь залезть в голову ни к ним, ни ко мне! — изнутри жжёт, словно на обед подавали ведёрко чили-перца. — Что ты сделал, когда они сидели перед тобой и ныли о своей тяжкой судьбе? Утешил и предложил прощение? Очень великодушно с твоей стороны, Отец! Что сделала я? Спросила у них, могут ли они смотреть мне в глаза после всего, что сделали? Отчего они не рассказали своим жёнам и детям о произошедшем? А после… — …они выкололи друг другу глаза и отрезали языки. Я был там. Я видел. И готов повторить: ты не имела никакого права.! — Кто, если не я? Ты бы наказал их так, как они заслуживали? Без копов, по совести? Или отправил бы замаливать грехи? — Никто не избежит воздаяния. Не сейчас, но позже. Я знаю, куда веду их. Глас Божий указал мне направление. Мои сыновья и дочери пребывают в мире. А где твои дети, Вера? Зубы вонзаются в нижнюю губу. Девушка помнит обоих. Она бы отличила один ком розово-красной плоти от другого, хотя врачи не показали их ей, отправив в мусорное ведро, как обрезки от стейка. Становится дурно. Мир то качается, то падает вниз. Сладко пахнет потревоженными цветами. До тошноты. — Иосиф, — предупредительно подаёт голос Иоанн. Всё это время он был у двери, наблюдая за происходящим. Вера приняла его за палача, а младший оказался для неё же охранником. — Остынь. Защищать её не нужно. Она научилась. Поняла, как может постоять за себя. Эта жидкость, которую сектанты зовут блажью — вот настоящий дар Господа, данный ей в руки. Средство поставить всё на свои места. — Всё, что ты видишь, — выплёвывает девушка, как самое грязное на свете ругательство, — это твои бредовые мечты о рае на земле. Только вот это ни хера не рай, пусть без этих двоих и стало больше на него похоже. Если бы все здесь не были под кайфом или под дулом автомата, ты бы рассказывал сказки себе сам! — Я думал, что ты лучше, чем они, — пророк стихает, уронив руки вдоль туловища. Отходит, проминает виски, переносицу, подбородок. Доваривает мысль, которая делает ему больно физически. — Ты хотела сбежать. Признайся. От Господа не укроются твои грешные мысли. Ты бы убежала раньше, но заметила их. Людей из прошлого. Тех, кому желала страданий. И у тебя появился план. Как все те, кто прогнил душой, ты решила отомстить. У тебя получилось, — он трижды хлопает в ладоши, — браво! Два трупа чужими руками. Ты взяла на себя работу Господа. Как тебе? Чувствуешь себя сильной, верно? Вершительницей судеб. Судьёй для агнцев Его. Но ты не спасительница, ты та, кто ставит под угрозу успех проекта. Мы должны спасать всех, кого сможем. Отводить от греха тех, кто запутался и заблудился. Показывать им ужас грядущего Коллапса и позволять выбрать, желают ли они стать праведниками или окончить жизнь, как скот. Я бы учил тебя. Я бы вёл тебя. К Нему. В Эдем. А ты… — театрального жеста не последовало. Мужчина не всплеснул руками, не воздел взор сквозь потолок в небо. Просто стоял и выглядел самым несчастным человеком на планете. — Всевышний, почему ты направил дочь свою по ложному пути?.. Чем я прогневил тебя?.. Дело худо. За религиозными воззваниями не последует ничего хорошего. Не нужно разбираться в теологии, чтобы знать. Одно слово, и фанатики с вилами и факелами сотворят с девушкой то, что и не снилось их средневековым европейским предкам. И слово-то незачем. Глава культа справится сам. Какие-то голоса диктуют ему приговор, который немедленно надо привести в исполнение. Рэйчел ловчее Веры, успевает обхватить руками голову и ждёт неизбежный удар, но реакция у Иоанна развита сильнее, он перехватывает пастора на подходе. — Иосиф! Довольно! Крепкая хватка отворачивает проповедника от перепуганной девчонки, зажимающей уши, чтобы не слышать, как борьба между мужчинами перерастёт в драку. Кто-то — или оба — роняет табурет, и Рэйчел звонко визжит, свалившись на доски, отползая в угол в глупой надежде спрятаться в тени. Ей охота провалиться под пол, чтобы через минуту или две пастор Сид, разобравшись с младшим братом, которого точно сильнее, не переключился на отступницу, грешницу, предательницу его веры, его Веры. Одновременно она чувствует, что права. Это и спасает от того, чтобы обмочиться и сделать всё, чтобы откусить себе язык от первобытного ужаса, льдом сковавшего руки и ноги. — Хватит… пожалуйста, хватит… хватит… хватит, — дрожат её губы, — я не виновата… я не сделала ничего плохого… я просто… просто не хотела, чтобы они снова… они так смотрели… я не хотела… не хотела уходить… но… они бы меня… или кого-то другого… какую-то девочку… здесь так много девочек… я… Кончается быстро, как-то нелепо, не чьей-либо смертью, а резкой тишиной. Отшвырнув от себя младшего на дощатый настил, старший идёт в дальний конец продолговатой пустой комнаты. Раз. Два. Множество. Иосиф Сид бьёт по кирпичам кулаком до тех пор, пока кровавое пятно с мелкими лоскутками кожи на расползается до площади скромной картины. Может, ломает пальцы, выворачивает суставы, усугубляет травмы. С каждым ударом дом будто бы вздрагивает. Окажись перед ним человек — его череп уже превратился бы в кашу, которая собралась бы лишь метёлкой на совок. Легко — слишком легко — представить себя там, у стены. Язык падает глубоко в горло, застревает: ни продохнуть, ни сказать. Слышно, как натягивается ткань, как ногти поддевают пуговицы. Оставляя багровые пятна, проповедник снимает пиджак, складывает и оставляет на столе. Закатывает рукав правый, рукав левый. Расслабляет узел под горлом. Подходит, склонившись к парализованной страхом последовательнице. Размазывает большими пальцами по её щекам алое, и девушка дивится, как ещё целы в них хоть какие-то кости. Слёзы мешаются с кровью, розовыми дорожками бегут к подбородку. — Кто ещё был там? — спрашивает тихо, спрашивает долго. — Кто ещё? Кто? Кто? Кто? — до тех пор, пока она не выдавливает из себя — какие помнит — имена, приметы, адреса. — Ты зря взяла этот грех на себя. Это моя доля. Моя, ты понимаешь? Это я должен. Подавшись вперёд, Вера негромко всхлипывает, бесится из-за того, что чужая влажная и грязная рубашка то и дело попадает в нос. Грёбаному святоше плевать, насколько сложно будет отмыть волосы, которые чуть только показались, а уже испорчены, уже испачканы. Он говорит не ей: — Разбуди Иакова. Пусть возьмёт с собой троих. Жидкая сталь его голоса становится панцирем поверх трясущегося, слабого, хрупкого тела. Кажется, что металлический кокон спасёт от всех бед, чего не могут церкви, службы и распятия. — Куда ты пойдёшь? — спрашивает Иоанн, прежде чем уйти. Ответ звучит на одной ноте, не повышаясь от шёпота: — …и так истреби зло из среды себя, и прочие услышат, и убоятся, и не станут впредь делать такое зло среди тебя. Да не пощадит его глаз твой: душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу. Время спустя Вера вновь оказывается на табурете, кутаясь в пиджак. Ночь тёплая, но её колотит. На пороге появляется отряд, собранный по наказу пастора. Сонные, их из постелей выдернули. Не слышно, о чём говорит с ними старший Сид. Задерживается у выхода, проверяя полученный пистолет, заправляя его под ремень. Выглядит обречённым. Убеждённость в собственной правоте крепнет. Не зря. Если бы время откатилось назад, Вера повторила бы всё, что сделала. Несмотря ни на что, ей не хочется, чтобы Иосиф подменил коллегу-Иисуса на кресте, взяв на себя слишком многое. Дверь закрывается, остаются двое. Девушка переглядывается с названным братом. Не встречает обычного вызова. — Пойдём, сестра, — протягивает открытую ладонь Иоанн. Где-то между этой и прошлой встречей потерялся страх перед ним. Впервые он похож на Иосифа: не чертами лица, но непоколебимым спокойствием. Сказать нечего. Не так-то давно только и хотелось сплавить этого стрёмного в психушку, а теперь он защитил её, пусть и напрасно. Никакого удара не было бы, хотя память о прошлом, где били и мучили, сказала младшему об обратном. Не за тем Иосиф привёл её в эту комнату, не за тем хотел подойти, совсем не за тем. Вера идёт с Иоанном и знает, что ей не будет больно. Идёт, чтобы утром увидеть на теле Иосифа Сида свежую рану, раза в три крупнее, чем на собственной спине, чтобы уронить взгляд и добросить последнюю пару лопат земли в яму, где отныне зарыта Рэйчел. Вместе с пониманием того, что лица из ночных кошмаров больше никогда не нагонят в реальности, внутри по крупице зачинается мудрость. Поселение получает четыре опустевших дома, и Вера улыбается.

I hate you for putting hate in me, for putting faith in me.