for we live by faith;

stand unafraid; all of the good souls stand unafraid;

Металл неприятно давит затылок, но дарит прохладу. Чёрный купол прячет солнце, лишь по приходу и уходу нестерпимой жары можно понять, какое время суток пришло на смену прошлому. Иронично, но это отличная аналогия на жизнь сидящего на игле. Такому дни что ночи, ночи — что дни. Вера беспокойно спит. Терзаемая своими демонами, ворочается, корчится, трясётся. Проповедник знает, что она чувствует. Он проходит тот же путь, приказав себе встретить чудовищное эхо уходящего прошлого лицом к лицу, не позволяя телу упасть и заглушить болью разум на часы и дни. Однажды соседку забирает Иоанн и возвращает в слезах, дрожащую осиновым листом. Он переборщил с блажью, и, скорее всего, девушка ничего не сохранит в памяти, но шрам на груди напомнит ей. Конечно, Вера будет напугана, будет огорчена. Грех, от которого она скоро откажется, навсегда останется при ней. Иосиф думает, что всё к лучшему. Платье с закрытым верхом пойдёт ей больше, чем все те оставшиеся в Ньюпорте тряпки, обычные для малолетних придорожных шлюх. А вот брату следует ещё раз объяснить, где та тонкая грань, которую преступать не следует. Несмотря на все попытки закрыться от мира, Иоанн — по-прежнему душа нараспашку, куда чужие грехи проникают заразой, где их давит медленно восстанавливающийся иммунитет, давит до того рьяно, что отхватывает живую, нетронутую скверной плоть. И свою, и чужую. Приходит Иаков. Его цель — говорить с Иосифом, но от проверяет сердцебиение Веры, осматривает её рану, смачивает водой её губы. Девушка сильнее, чем сама себе кажется. Ей не хуже. Она будет в порядке. Иаков рассказывает о том, как продвигается строительство нового жилья для общины. Дом ветеранов, пустовавший длительное время до прибытия участников проекта «Врата Эдема», быстро стал тесен для уверовавших в скорый Коллапс. Братьям удалось договориться с некоторыми местными жителями о покупке земли. Этого, конечно, мало. Потребуется ещё. Кроме того, Иоанн — не иначе, чудом — убедил руководство маленького телеканала выделить общине час на показ просветительских передач. Люди скучают по своему пастору, говорит Иаков. Даже те, кто ещё ни разу не видел его собственными глазами. Иосиф обещает, что заключение вскоре кончится. Он выйдет из своего Ада очистившимся и обновлённым. Ему есть, о чём рассказать в следующей проповеди в их новой часовне. И он будет не один. Несмотря на эти слова, спустя пару минут кажется, что возвращается злейший враг — одиночество, множащее мысли, но этим днём мужчине даровано спасение. Едва старший брат уходит, Вера просыпается.

***

Воняет, как же воняет! Рэйчел морщится, не открывая глаз. Да, та крысиная нора, где они с патлатым святошей зависали последние дни, тоже не благоухала розовым кустом, но это местечко — хуже во сто крат! Ледяной куб так и не растаял. Голова — перемороженная вишня. В ней будто бы что-то забродило, вспенилось, скисло. Между ног липко и влажно. Поначалу Рэйчел страшно, память назойливо тычет в мозг события шестилетней давности, но не произошло ничего, чего не случается каждый месяц. Девушка чешет зудящие руки, запускает пальцы под необычно грубую ткань, чуть не раздирая живот. Кожа горит огнём, это нестерпимо. Тут и там крошечные пупырышки сыпи, где-то — крупные волдыри. Изодрав тело красными саднящими полосами и промычав под нос проклятья в адрес всех повинных в своём бедственном положении, начиная с себя и заканчивая странствующим проповедником из захудалой забегаловки, Рэйчел находит силы сесть. Темно. Она не может понять, где находится. Шарит руками вокруг, как слепая, у которой хулиганы отобрали собаку-поводыря и даже трость. Находит металлические прутья. «Твою мать!» — широко распахивает не способные вычленить что-либо из темноты глаза девушка. Дёргает решётку, но та стоит крепко. Вот и всё. Докатилась. Двинутый приёмный сын Божий посадил её в вольер, как диковинную зверушку на потеху своим дружкам, которые, судя по мистеру-самый-большой-тесак-2010 — те ещё конченные ублюдки с круглогодичным обострением диагнозов. Что же делать? Из съёмной квартирки она могла сбежать, но теперь?.. Звать на помощь? Кого? Дружков Иосифа Сида? И просить их спасти от него самого?.. Безумие. Бред. Крах. Рэйчел хочет схватиться за голову и обнаруживает, что волос нет. Голова выбрита практически наголо. Да, отросшая чёлка постоянно бесила, но это были, мать их, её волосы! Какого чёрта Бог позволяет грёбаным сектантам творить с людьми такое? А её одежда? Что за мешок с дырками для рук на неё натянули? Какой поганый маньяк забрал бельё? Это худшее, что вообще могло случиться! И на груди… что это?! Что это, чёрт возьми?! Кто-то резал её, пока она спала?!.. «И чего тебе не сиделось в трейлере позади бара? Дура!» — клянёт себя девушка, подбирая ноги, обхватывая их и раскачиваясь, как делают малые дети, баюкая сами себя в отсутствие ласковых материнских рук или хотя бы деревянной колыбели. Ну, получила по лицу от Джонни разок, что такого-то? С кем не бывает? Там было отличное спальное место. Неплохая соседка. Терпимый босс. Чаевые были. Бейсбол, опять же, по телику, а если повезёт — какой-нибудь Джерри Спрингер с его презабавным мордобоем или даже нарезка музыкальных клипов. Жить бы да радоваться. Нутро переполняется душащей жалостью к себе, давящая горечь всё собой заполняет, вытесняет изнутри слабость. То, за что Рэйчел искренне себя ненавидит. Изнанка кожи — что тот храм из фильмов про Индиану Джонса, где стены схлопываются шипами, челюстями каменной акулы, утробой Харибды, убивая ничтожного человека, мечущегося внутри. Она кусает губу, чтобы не дать словам вырваться в мир, чтобы удержать их. Глядя на себя в зеркало, девушка никогда этого не замечала, но, видимо, щели между зубами слишком широки. — Я хочу домой… — Ты уже дома, Вера, — говорит Иосиф Сид, и Рэйчел, нелепо шлёпнувшись на задницу, вмазавшись ладонью во что-то мерзкое, раскрывает рот, чтобы закричать, чтобы назвать его маньяком и требовать открыть сраную клетку, в качестве моральной компенсации предоставив чизкейк, кофе, сменную одежду и горячую ванну. «Молчи, идиотка», — подаёт голос ничтожный, недобитый, недожёванный хтоническим чудищем человек изнутри. Тонкий такой, писклявый, голос слабачки, которую таскали за волосы и макали головой в унитаз в школьном туалете. Голос, которого не нашлось в кладовой для спортивного инвентаря. «Молчи, — шепчет, молит голос, — прикинься тупенькой лапочкой — и тебя выпустят. Потерпи — и им надоест тебя мучить. Всем надоедает». — Это не похоже на дом, — говорит Рэйчел самое безобидное, что способна выдумать. Во рту сухо и кисло. Живот начинает крутить — не то от голода, не то по другой причине. Ей, если честно, домой всё же не хочется. А вот за обратный билет до трейлера на заднем дворе бара она была бы не прочь трижды отсосать у Санты посреди украшенного к Рождеству зала торгового центра. Несмотря на всё недовольство и переполняющее негодование, пленнице интересно, за что двинувшиеся на религии сунули своего предводителя в соседнюю клетку с бродяжкой-наркоманкой. Она-то думала, он у них в почёте. Этакий гуру для поехавших, светило для идиотов, объект поклонения и почитания, вроде лодочек из последней коллекции Gucci в витрине дорогущего бутика. Но, похоже, пытаться угадать, что творится в голове у сумасшедших — всё равно, что играть в Уно карточками от Монополии. — Дом там, где наши души в безопасности. Там, где до нас кому-то есть дело. Хмыкнув, Рэйчел не разрешает себе ответить. Дураку понятно, что её закрыли в собачьей клетке не из благих помыслов. Ничего общего с гостеприимством добрых христиан. Попытки приглядеться мало что дают. Всё вокруг — что разлитые чернила попавшегося на зуб тунцу кальмара. Черным черно. В этом месте безопасности примерно столько же, сколько в самолёте с отказавшим двигателем над водами Атлантики. — Давно я… мы здесь? — спрашивает пленница. Вытирает запачканную ладонь об балахон. — Около недели, — доносится голос из соседней клетки. Иосиф Сид спокоен, как грёбаный будда. — Ты уже приходила в себя. Не раз. Просто не помнишь. Если проповедник хотел успокоить собеседницу, то у него ничего не вышло. — И… надолго? Девушка кусает кончик языка. Слишком поспешный вопрос. Её маленькая ложь только начала прорастать из семени замысла, а уже ударилась в асфальт, который поди пробей. Не её слабыми ручонками, которые за целую жизнь не свернули шею ни одному обидчику. — Пока нам не станет лучше. Пока наши души не очистятся. В секте, должно быть, и стирать принято, макая одежду в грязевые лужи. — Понятно, — вздыхает Рэйчел. На самом деле ей ни хрена не понятно, кроме того, что нужно бежать из этого места, от этого человека. Они сидят в тишине какое-то время. Девушка успевает на ощупь обследовать границы своей тюрьмы. Та не высока, в полный рост не встать, но в ней поместились бы трое, даже четверо. Перебирая прутья руками, в какой-то момент Рэйчел задевает плечо Иосифа Сида. Тот сидит за двойной границей решёток. Никак не реагирует на прикосновение. Задремал? В голову лезут паршивые, но дьявольски соблазнительные мысли. Можно тихонько стянуть этот мерзкий, мокрый от пота и чёрт знает чего ещё балахон, свернуть из него жгут, обернуть вокруг шеи треклятого святоши и, упершись ногами в прутья, придушить его. Он ничего не успеет предпринять. Похрипит, покашляет и навсегда замолчит. И снова встаёт вопрос: что же дальше? Вскоре явится бородатый фрик с тесаком, при воспоминании о котором мурашки устраивают на спине парад в честь Дня святого Патрика. Или второй, вооружённый до зубов и со свитой покорных фанатиков. У них точно возникнут вопросы, отчего местный гуру не готов к воскресной проповеди и не соизволит хотя бы дышать. Очевидно, виновную найдут тут же. Отправят убийцу следом за убиенным. Сожгут на костре, там. Разорвут на части, привязав к четырём джипам. Ей очень повезёт — ей никогда не везёт, — если сдадут властям и упекут в места не столь отдалённые на пару десятков лет. Из заключения будет уже не выйти, но можно утешить себя тем, что Рэйчел убьют обычные среднестатистические жительницы Америки, а не какие-то ушибленные, повёрнутые на сказках про Конец Света и другую жуть-муть. Нет. Нет-нет. Билет в один конец к Богу для Иосифа Сида не станет таковым для пленницы секты. Нет. Нельзя. Позже Рэйчел думает, что пощадила лидера культа не только поэтому. Не ради одного лишь сомнительного шанса на спасение своей потрёпанной дешёвой шкуры. Вспомнила его грустные глаза, те самые глаза, которыми он не смог смотреть, как она идёт — катится, катится, катится — в своё собственное будущее — прямиком на разогретую чертями сковородку. Вспомнила и картошку фри, и не случившуюся «исповедь», и ту ночь в трейлере, когда этот чудик ни разу не осудил её, ни единого кривого слова не ляпнул. Вспомнила, как тряслась в первом мотеле, зная, чем приходится платить за доброту, догадываясь, что в этом мужчине хватит сил, чтобы переломать, расквасить, порвать и выбросить в канаву у обочины её грязное тело. И, если подумать, где-то на третий месяц она была готова прыгнуть к нему в койку по собственной воле и без всяких доплат, даже не извинившись перед призраком его погибшей супруги, но до этого так и не дошло. Он не спросил про шрамы. Не докопался, почему она терпеть не может пиво. Не вышвырнул, когда привела на съёмную квартирку первых встречных, у которых нашлось, чем приторчать. Как-то — себе признаться стыдно — кормил с ложки, когда её ломало. И вот, чем она решила отплатить? Да уж, звание примерной дочери Христа ей не светит, как и попадание в список хороших детишек. Не в этом году. Считая Иосифа Сида сумасшедшим сказочником, Рэйчел упустила главное. Насчёт людей он был не так-то неправ. Все они действительно прогнили. Все — выброшенный в мусорный бак недоеденный бургер, источенный червями, пожёванный и отрыгнутый крысами. Не меняются, ведь это сложно. Не столько тела, сколько души их обрюзгли, ожирели, размякли. Стали склонны к слабости. Приучились ходить только лёгкими путями. Когда-то Рэйчел всеми силами старалась такой не стать. Не уподобиться папе и маме, придуркам из школы, соседям с одним мозгом на всех. Нда. Удаётся заглушить комариный писк внутренней слабачки и истерички, прежде чем потянуться к полам мешка с прорезями для рук. Та, благо, неизменно сбегает в дальний угол сознания, стоит шикнуть. — Отец? — зовёт девушка, стараясь соблюдать местные правила приличия. Разбудить его — самый простой способ не думать о том, чтобы прикончить. Наверное. — Зачем ты забрал меня из бара? — голос звучит плаксиво. Хочется себя стукнуть. Ещё сильнее хочется погладить по голове, завернуться в плед, уснуть и проснуться, поняв, что это был лишь кошмар. — Я не забирал тебя. Ты ушла по своей воле. Хотела начать новую жизнь. У меня есть силы помочь тебе, — Иосиф Сид отвечает без промедления. Он не спал. Будто только и ждал, пока соседка спросит. Или пока попробует накинуть петлю на шею. Вот беда! Придушить его снова хочется больше, чем окунуться в горячую ванну. — Господь явил мне видение Коллапса. Грядёт буря, равной которой не было. В сравнении с ней, все твои былые лишения покажутся ничтожнее москитного укуса. Мы должны готовиться. Готовиться. Ещё чего. Только на эту больную фигню Рэйчел ещё не просирала свою жизнь. Какого дьявола он не мог просто смотреть, как она погибает в трейлере позади бара? К чему было вмешиваться? Ему что, больше всех надо? И вот приспичило вспомнить про москитов! Ногти вновь скребут горящую, зудящую кожу. — И почему ты не готовился? — фыркнув, спрашивает Рэйчел. Гордая собой, находит, за что зацепиться в словах проповедника. — Весь прошедший год. — Я — человек, Вера. Я ошибаюсь. Я бываю слаб. Крест на моих плечах тяжёл, слишком тяжёл для некоторых дней. Но, оглянувшись, понимаю, что всё не случайно. Наша встреча. Она многому научила меня. «И чему же? — ей хочется спросить. — Как дурить голову малолеткам и увозить их к чёрту на рога?». Вот уж достижение. Пастору стоит поехать в Вашингтон и потребовать орден национального героя за сие в высшей степени достойное деяние. Или хотя бы за честность. Рэйчел не готова к подобной прямоте. Мужчина должен был начать отнекиваться, искать себе оправдания, выдумывать «стоящие поводы». Врать. Изворачиваться. Но… — Когда-то я был гордецом, — к счастью, мистер Сид решил толкнуть очередную речь. Пленница вздыхает с облегчением. Слишком трудно подбирать не злые слова, даже с учётом повылезавших без особого спроса воспоминаний. — Я решил, что смогу справиться один. С чем угодно. Мне думалось, что я сделался взрослым. Сильным. Что я сломаю все кости любому, кто посягнёт на мои убеждения. Что я сумею буквально вдолбить в голову людям, что они не правы. И не будут мне преградой ни законы, ни политики, ни люди из телевизора. Но, знаешь ли, каждый раз, когда один человек решает пнуть целый мир, мир пинает в ответ не в пример сильнее. Как-то глупо слышать такое от него. Слишком нормальная история для ненормального поклонника идей близящегося Апокалипсиса. Слишком похожая на её собственную история. Рэйчел невольно прислушивается. — Выбравшись из череды приёмных семей и приютов, — она не знала, — я наломал много дров. Злился. Мстил за всё, что пережил. В какой-то момент стал радоваться тому, что грядёт. Видел сны об огне, что пожрёт знакомый нам мир, и думал, что это лучший исход. Я один спасусь, так я решил, потому что мне свыше даровано знание. Чуть погодя моё мнение изменилось — среди достойных появилась Лорен, а затем и наша дочь. И, знаешь что, Вера? Я не сумел ничего сделать в тот вечер, когда моя жена умерла. Сила в моих руках не выправила и не срастила её переломанные кости. Злость, бьющаяся горячей кровью в висках, не удержала в теле её душу. Я мог просто сидеть в холле больницы и ждать, что решится на небесах. После Господь сказал мне, что я сбился с пути. Возвысив себя и своих близких над прочими детьми Его, позабыл о данном предназначении. Бог дал мне выбор. Заблуждаться дальше или свернуть. Ты ведь знаешь, что я сделал? — она знает. Историю про младенца и пережатый провод системы жизнеобеспечения так легко из головы не выбросить. Слышит не впервые, но снова мороз по коже. — Я выбрал. Выбрал спасение для многих ценой жизни одной. Я по-прежнему был гордецом. А люди смеялись мне в лицо. Глядели, как на безумца, что донимает их какой-то ерундой. Не желали слушать. Не верили ни единому слову о Коллапсе. У меня кончились деньги. Кончились силы. Я спал на улице, побирался в метро. Однажды, сцепившись в драке с незнакомцем, глупо загремел за решётку и был рад тому, что там накормят и отмоют. Вышел и встретил прежнюю стену непонимания. Думаешь, я не жалел? Ох, Вера, я проклинал себя, я молил забрать меня, забрать мои бесполезные бессильные руки, мою бестолковую сжигающую изнутри злость и вернуть их с Лорен. Я бы так и кончил, схлопотав кирпичом по дурной башке в пограничном штате, если бы однажды не встретил ту, кто помог мне укрепиться в вере в истинность моего предназначения. — Рэйчел невольно напрягается, но быстро смекает — это сказано не о ней. А о ком? Досадно. Колко, как ревность. И хитрый святоша сразу меняет тему. — Не всякий желает спасения, Вера. Не всякий заслуживает войти в Эдем. Но нам следует спасти столько душ, сколько сумеем, и верить, что привратник сочтёт это достойной оплатой наших прегрешений. Сказать на этот монолог нечего. Одновременно и страшно, и жалко, и жутко, и светло. — Теперь я понимаю, — его голос тише, — что в одиночку мы ничто перед этим миром. Фантик, носимый ветром по улицам, сминаемый ногами, не замеченный никем. Помощь Господа не превратит нас в Супермена, даровав силу летать и пробивать кулаком стену. Но он может привести нас друг к другу. Нуждающихся к нуждающимся. И те, у кого недостаёт чего-то, возьмут от ближнего, у которого этого вдосталь, поделившись тем, чего с избытком у самих. Мы, Вера, можем то, чего не могу я, чего не можешь ты. Вот это проще. Понятнее. С этим нельзя не согласиться. Рэйчел много лет была никем, прежде чем её заметил странный тип, сидящий за столиком в придорожной забегаловке. Она эксперт в ветрах и фантиках, непрошибаемых стенах и вечной нехватке то того, то этого. — И каково это — общаться с Богом? — надо что-нибудь сказать. Молчала слишком долго. Рациональнее, конечно, поинтересоваться, в каком они штате, но это сдаст её с потрохами. — Ну, типа, для этого ведь нет специальных раций и всё такое. Со мной вот высшие силы отчего-то не болтают. Иосиф опять поражает собеседницу скоростью ответа. Как лучший ученик в классе, точно знает, что сказать на любой вопрос. Интересно, сколько лет зубрил все эти шаблонные фразы, прежде чем те стали автоматически от зубов отскакивать? — Мне не нужно говорить с Господом как-то по-особенному. Он всегда слышит меня. Слышит всех нас. Каждую мысль. Даже ту, которую нам хотелось бы скрыть. Чего девушке хотелось бы меньше всего, так это гиперзаботливого Бога-црушника, подрубленного не к её мобильнику, а напрямую в мозг. Это хуже, чем папаша-коп для девчонки-подростка. Хуже, чем её папаша-коп, у которого единственными способами общения с дочерью были форменный ремень и пивная бутылка. Трёп о пустом пожирает время с аппетитом. В клетке становится прохладно. Остывающий воздух приятно холодит раздражённую кожу. Узкая полоска света расширяется, когда какой-то неизвестный мужик приподнимает полог ткани-навеса и приносит миску с едой (это какая-то влажная гадость, Рэйчел рада, что не видит то, что ест) и алюминиевую кружку со странно сладкой водой. Иосиф отказывается от пищи. Трудно подавить желание попросить себе его порцию. Ещё труднее не раскричаться, когда стрёмный тип предлагает пленнице ведро в качестве туалета. Подкрепившись, девушка чувствует себя… лучше? Ей действительно не по себе при мысли об этом, но всё так. Грёбаный проповедник опять оказался прав. В клетке никто не обижает её. Никто не бьёт, не морит голодом, не приходит, чтобы поржать над бедственностью положения. Всем приходящим… будто бы есть до неё дело. А в большей степени — Иосифу Сиду. «Поэтому они закрыли его вместе со мной, — думает узница культа, укладываясь на тряпичную подстилку, — он сам попросил, чтобы так сделали». — Знаешь, Отец, — вздыхает Рэйчел наконец, чувствуя, как начинает клонить в сон, — может ты и не конченный мудак. — Правда? — посмеивается он. — Что ж, возможно, однажды я пройду твоё чистилище.

***

Она — его Вера. Трудно поверить после всех попыток, но это так. Иосиф наблюдает, приглядывается, подмечает детали. Интонации, слова, перемены. Облачённая в дерзость, как в броню, девушка неохотно расстаётся с годами накопленной защитой. Проповедник думает, что очень скоро она поймёт, что вывернутое наружу нутро, утыканное битым стеклом, чужими иглами, изломанными сучьями не разгоревшихся костров — не главная защита. До тех пор Иосиф решает не оставлять Веру. Говорит с ней о разном. Поначалу — словно сам с собой. После — больше слушая. Родившись заново в ванной съёмной квартирки, девушка потеряла прошлый год, прожитый с пастырем рука об руку. Забыла, как доверяла ему, как упрашивала сделать с собой что угодно, только не отсылать обратно домой. Мосты и дороги не выстраиваются мгновенно. Кое-где приходится помочь с помощью блажи. Кое-где — проявить терпение и ждать. Требуется время. Время достаточное, чтобы Иоанн и Иаков подготовили земли для паствы и заложили первый бункер, чтобы жители округа Хоуп прислушались к вещанию кабельного и радиотрансляций, чтобы самые открытые из них сами пожелали присоединиться к проекту. Вера слушает рассказы о том, как продвигается подготовка к Коллапсу. Слушает, вопреки наречению, недоверчиво, но с любопытством. Будто бы ей нет дела до учения «Врат Эдема», но очень интересно, кем же на самом деле является её сосед по заключению, отчего все эти люди внемлют его речам и следуют за ним. Всё правильно. Ведь она — только его Вера. В этом их общая большая тайна.

***

Сложно сказать, сколько проходит дней, прежде чем Иосиф выводит Рэйчел из ворот Дома ветеранов, поддерживая за плечо. Ангелы, прежде стиравшие и гладившие ему одежду, взяли выходной. Вопреки ожиданиям девушки, глава секты появляется перед последователями — перед многими впервые — в абсолютно непотребном виде. Исхудавший и осунувшийся, грязный, усталый. Иаков подаёт ему солнечные очки: у проповедника глаза режет после времени в темноте. Это не впервой, поэтому брат Иосифа Сида знает, что делать. Пастор, тем не менее, не выглядит ущербным узником, достойным осмеяния. Он улыбается и приветственно машет рукой. С чего не привёл себя в порядок? Ведь мог… За воротами — столпотворение. Сотни, может, тысячи людей. Столько жителей округа Хоуп оторвалось бы от бутылки пивка и любимого протёртого дивана разве что ради прибытия президента или рождественской распродажи в молле. Взгляд быстро вычленяет из толпы знакомые лица. Есть и дальнобойщик из бара, и рыжая одноклассница, и мать того придурка, которого пророчили Рэйчел в женихи. Все смотрят на неё: немытую, почти лысую, с трудом переступающую отвыкшими ходить ногами с дорожками засохшей крови на внутренней поверхности бедра. Смотрят на её шрам, выглядывающий из выреза балахона и провозглашающий грех чревоугодия. Смотрят на то, что могло бы быть красивой девушкой, если бы не… Рэйчел прикрывает глаза, как если бы это могло её защитить, как если бы обняла руками голову, вырвалась из крепкого захвата Иосифа Сида и убежала обратно в свою безопасную тёмную клетку. Ей хочется кричать: «Не смотрите! Отвернитесь! Убирайтесь отсюда! Оставьте меня в покое!», но она лишь кусает нижнюю губу, чтобы не зарыдать. Это очень своевременный поступок, поскольку в следующую секунду кто-то в толпе кричит: — Теперь ты с нами, Вера! И слёзы подбираются ближе, а другой подхватывает: — Мы не дадим тебя в обиду, Вера! Следом неудавшаяся свекровь восклицает: — Ты дома, сестра! Рэйчел хочет велеть ей заткнуться, засунуть себе поглубже своё сраное гостеприимство, прекратить лицемерить перед лидером. Но молчит, и люди подходят ближе и ближе, обступают их, несмотря на грозный вид Иакова и его подручных. Незнакомые и знакомые лица тянут к девушке руки, заставляют вздрогнуть, отступить на шаг в испуге, вжавшись спиной в проповедника, стоящего позади стеной. Иосиф Сид говорит ей на ухо, чтобы больше никто не расслышал: — Никто не причинит тебе зла, если ты сама не позволишь. Он говорит громко: — Расступитесь. Ну же. Сестра Вера должна немного отдохнуть. Сектанты отступают, в который раз доказывая, что их лидер всегда прав. Народ кричит: — Господь любит тебя, Вера! Его руки сжимаются на плечах. Он тоже. Тоже.

***

Ночь за окном, непроглядная темень. Подняв голову над подушкой, Вера Сид неуверенно проверяет ощупью свои волосы. Их никто не сбрил. Отросли, легли крупными волнами уже не того пережжёного чёрного цвета, а самого первого, своего. Мягкая ночная рубашка не имеет ничего общего с отвратительным грубым балахоном. Кровать — не соломенный настил на деревянном полу клетки. У кровати — ромашки в вазе. Просто кошмар. Как и многие другие. Все те, где она — маленькая девочка, запертая в сарае для спортивного инвентаря, кроха, получившая наотмашь сковородкой или поймавшая затылком пивную бутылку. Среди прочих, этот сон снится ей слишком часто. Сон о том дне, когда девушка отважилась признаться себе, что вряд ли поверит в Бога, который допустил всё то, что произошло с ней в прошлом, всё то, что произошло с Иосифом и его братьями, а также другими несчастными людьми, всё, что ещё произойдёт с миром; когда поняла, что может верить не в Него, но в него — и не ошибаться. Сон о днях, предшествовавших этому, возможно, первому верному поступку в жизни. С каждым разом она всё сильнее боится, что Бог, случись ему всё-таки существовать, услышит её слишком громкие мысли. И расскажет ему.

how can you expect to win this war if you're too afraid to fight?