Хаос на коротком поводке.

Так получилось, что после дня солнцестояния Арсению пришлось срочно покинуть город, и прошло больше месяца, прежде чем он вновь переступил порог кафе-столовой. Как-то совершенно на автомате им была выцеплена взъерошенная макушка того странного обычного. Порывшись в своей памяти, Арс вспомнил, что звали его, кажется Антон. — Нет, всё же надо разобраться почему так произошло. Сама по себе фраза «надо разобраться почему так произошло» — была извечной формулой жизни Попова, какие бы неурядицы не возникали от банальных бытовых проблем, до сбоев работы в туннеле, он всегда произносил эти слова: цедил шёпотом себе под нос, мысленно проговаривал про себя, запальчиво восклицал в пылу спора, неуверенно бормотал в растерянности. — Привет. Не против если я присяду рядом, — первые слова дались Арсению нелегко, он давно не заводил знакомств и чувствовал себя неуверенно. Отсутствие общения с обычными отсекало многие социальные навыки. С иным всё было на порядок легче, при встрече вы как бы уже были условно представлены друг другу, и разговор мог начаться с середины пропустив неловкие расшаркивания первых минут знакомства. Антон смотрел удивлённо, но на вопрос Попова кивнул, и чуть подвинувшись в сторону освободил часть стола. — Я смотрю здесь ничего не поменялось, — выдал Арс, устраиваясь и поглядывая по сторонам. — А что должно было? — Антон говорил сухо и с некой долей скептицизма. — Ну, бывает после долгого отсутствия опасаешься встретить какие-то коренные изменения, хотя конечно месяц не слишком большой срок. Сосед смотрел на Попова с каким-то трудно объяснимым восторгом что ли, будто не верил в то что они сидят рядом и общаются. Стараясь быть незамеченным Арс направлял потоки магии, вновь и вновь сканируя этого обычного. В том случае если бы перед ним был иной, или человек, имеющий хоть каплю магии, поток, отразившись, вернулся бы обратно к Арсению, но каждый пущенный луч уходил куда-то в стену, теряясь и рассеиваясь в пространстве. Кривые рубленные фразы и общее чувство неловкости, да-а, такого в своей жизни Арс уже давно не ощущал, но желание понять что же не так с соседом помогало игнорировать собственную неуверенность и переть с напором трактора. Судя по всему, Шастун против напора ничего не имел, но раскачивался с трудом, и особой говорливостью не отличался, сидел, всё больше молча и лишь иногда вставлял какие-то восклицания или мрачные «угуканья» на вопросы Попова. Временами, Арсению даже казалось, что и не было того странного знакомства месяц назад, словно его соседу стёрли память, но все свои мысли он списал на то, что скорее всего этот обычный просто запамятовал, мало ли что там у него с головой, всё же в тот раз он выглядел неважно, будто после болезни. — Блин, странно конечно, — подал наконец-то голос Шастун, — но я же тебя здесь видел раньше, ты где-то рядом учишься? Антон говорил показушно-равнодушным тоном, словно между прочим, флегматично прихлебывая чай, но Арс чувствовал общее состояние нервозности и напряжённости сгустившееся над ними. Сам же вопрос, такой банальный и обычный, мгновенно заставил Попова внутренне собраться. Если бы рядом сидел иной, можно было не шифруясь рассказать о работе, Департаменте, туннелях, но рядом был обычный, обычный человек, которому этого не понять, для которого это, мало того, ещё и запретное знание. Общий шаблон разговора о работе, не раз использованный в общении с девушками был отточен десятилетиями, но сейчас, впервые за многие годы, проговаривая давно заученные слова, Арсений чувствовал себя нелепо и глупо, словно его поймали на вранье, а от того насколько Антон доверчиво, и с интересом внимал ему, становилось ещё более неуютно. — Я учусь заочно, а тут обедаю, потому что подрабатываю недалеко, в Департаменте. — Ого, — присвистнув перебил его сосед, — Департамент — это звучит сильно. Налоговая? — Да нет, все гораздо проще, — отмахнувшись ответил Арс, — Можно так сказать дорожный Департамент. — Значит это к тебе все вопросы относительно качества дорог — пророкотал псевдо-угрожающим тоном в притворном гневе Антон. — Вряд ли, — рассмеявшись сказал Арсений вытянув в примирительном жесте руки. — Так что расслабься. Этот момент сдобренный всего лишь банальной шуткой разрядил атмосферу, и беседа пошла плавнее. Арс чувствовал себя вполне комфортно, эх, видел бы его сейчас Серёга, который всегда сетовал на то, что Попов с незнакомцами как глыба льда. Наслаждаясь воображаемой картиной, в которой Матвиенко недоумевающе смотрит на него слушая как легко и просто идёт беседа, Арс был вытащен из своего мирка коротким и очень простым вопросом. — На каком курсе уже? Раньше всё обходилось размытыми фразами о заочном обучении и работе практикантом, девицам было всё равно где он там учится, главное он рядом и платёжеспособен. Тут же вранье выходило на другой уровень, необходимо было продумывать детали. — Четвертый курс уже, ещё год и я свободен. — Понятно. А потом куда? — Антону было как будто не всё равно. — Не знаю, может останусь в городе, а может уеду, кто его знает, что там будет через год. Что там будет с Арсом через год — всё понятно, что там будет с этим обычным, вариантов — миллион, из них половина не с самой лучшей развязкой. Жизнь обычных — коротка и непредсказуема. — Согласен. Я уже давно перестал строить долгосрочные планы, — Антон запнулся в словах бросив мимолетный взгляд на часы, висящие на стене перед ними. — Ох ты ж чёрт! Слушай, мне бежать надо, но я здесь каждый день с полпервого до часу толкусь, так что если будешь рядом, не тормози, посидим поговорим, а то таращиться в стены удовольствия мало. Дружески похлопав Арса по плечу, Антон сорвавшись с места унёсся, на ходу доставая из кармана телефон и набирая чей-то номер, только его и видели.

***

Так и получилось, что раз за разом, встреча за встречей они общались всё больше и больше. Попову было скучно, с обычными он давно не общался, а иные, временами ужасно раздражали невозмутимостью и этим своим вечным видом вселенского знания. Потом Арс уже и сам не мог объяснить, как так вышло, что этот обычный вошёл в его жизнь. Первый раз, когда они только познакомились (в тот самый, как потом, спустя несколько лет думал Арсений, злополучный день), Антон был каким-то нервным и опечаленным; второй — недоумевающим и удивленным, будто не верил, что Арс подошёл к нему, ну, а за вторым последовал третий, четвертый и ещё множество обеденных встреч. Виделись они практически каждый день, и только работа могла нарушить режим этих дневных переменок. Сказать, что Попов подружился с Антоном было нельзя, скорее они были приятелями, встречающимися в перерыв, сидящими за столом и разговаривающими о всяческой ерунде. Точнее в последующие встречи говорил всё больше Шастун, он всегда был переполнен яркими эмоциями — радость, возмущение, удивление, раздражение. Тоха вываливал на Арса все переживания и события, которые произошли с ним за прошедшие с последней встречи часы или дни, с детской непосредственностью, ни разу не задумавшись, а интересно ли это его собеседнику. Собеседнику было интересно. Арсений, наверное уже лет пять не утруждал себя излишними связями, а на вопросы родителей и коллег всегда туманно отводился, говоря что он вообще-то иной, а не какой-то там обычный, мало того ещё и работающий в Департаменте. Отчасти это было верно, уж больно много сил как физических, так и эмоциональных отбирала работа в туннеле. Но основной причиной было то, что прожив без малого девяносто лет, женщины порядком его подутомили. Все они казались скроены по одним лекалам, мало того, его ужасно раздражало, что в последние годы стало «модным» спекулировать собственной необычностью, или же странностью. Заявления по типу «со мной сложно», «мне говорят я странная», «не стоит тебе связываться со мной, я превращу твою жизнь в кошмар» — это ужасно бесило. Одно дело услышать эти слова от кого-то, так сказать сторонний отзыв, в таком случае к словам можно прислушаться, когда же девушка так говорит сама о себе, это явное желание набить цену или же продемонстрировать себя с неординарной стороны. Бывали моменты, когда Попов пропускал эти словесные сигналы мимо ушей, в итоге сталкивался с такой банальной прозаичностью, что потом говорил сам себе: «Арс, вот из вас двоих ты странный, если потратил своё время на это.» Именно потому, все эти заявления, от манерно покуривавших тонкие сигареты девушек, он принимал как сигнал к действиям, активным действиям, направленным на движение в другую сторону. Мало того, его несомненно веселило видеть лицо дамы, когда после её замечания о собственной странной непохожести на других представительниц своего пола, он, чуть качнув головой, в знак понимания её беды и со словами «извините я не знал, впредь буду иметь в виду» удалялся. Одно это стоило многого и несомненно поднимало настроение. Девушкой Антон не был, рисоваться и выставлять себя кем-то иным, кем он не является, ему было без надобности, а потому Попов заполучил себе в приятели обычного, при этом самого необычного обычного. Чуть пообвыкнув Шастун перестал стесняться в выражениях, что изначально шокировало Попова, ну правда, Антон временами говорил и использовал такие обороты речи, что у портовых грузчиков вяли бы уши. Нет, есть моменты когда без мата ну никак, вот ударились вы мизинцем, и приличное «ой-ой-ой вот ведь чёрт», как-то ну никак не спасает, хотя в глазах окружающих лицо вы не потеряли, а какое-нибудь «бля ну еб..» и далее по тексту, в целом конечно ситуацию не изменит, но почему-то становится как будто легче. Антон же использовал ругательства как некую связку между словами. Потому мат — это был первый пункт его странности; вторым пунктом шёл рост — весь какой-то высокий, и не то чтобы нескладный, но и плавностью, грацией движений особо не отличающийся, неуклюжий, всегда чуть сутулившийся, а уж когда за стол сядет так вообще согнётся весь и сидит как гриб. Опять же про рост — Арс был высок, но Шастун был выше. Тохин рост был гораздо выше среднего, да и весь Шастун был выше средних ожиданий. За практически девяносто лет жизни Арсений мог просчитать как себя поведёт в той или другой ситуации человек, что обычный, что иной, разница была лишь в наличии магии, что конечно является существенным критерием, но всё же. Просчитать ход мыслей человека — это было его коньком, наверное, потому среди работников департамента он был «в передовиках», как по старинке говорил Серёга. Просчитать Антона было труднее. Предугадать действия человека — это вроде игры в шахматы: вот белые, вот черные, полный набор. Каждому человеку подходит определенная фигура, которая ходит по определённым правилам, выбираешь фигурку и делаешь ход. Можно пойти так, тогда противник ответит так, всё более-менее понятно и очевидно. Антону из всех фигур больше всего подходила пешка, но не обычная, а та которая прошла все стадии превращения и стала ферзём. Вот и всё что надо знать про этого обычного, и потому, каждый раз спеша в столовку, во время обеденного перерыва Арс не знал что будет и от того прибывал в приятно-возбужденном состоянии. Эти тридцатиминутные встречи были как глоток свежего воздуха в душном помещении. Для многих иных перешагнувших столетний рубеж, особенно если они были как Арс одиноки, оставалось лишь два пути — самосовершенствование собственной магии, или уход в работу. Попову до сотни было еще далеко, но он уже был сосредоточен на работе и магии, выбрав оба варианта одновременно. Работа высасывала все жизненные соки, всю энергию, временами Арсу казалось, что он истончается, становится прозрачным, призрачным, естественно не в буквальном смысле. Каждый проход через туннель многое забирал у прыгунов, притуплял чувства, замедлял реакции, ослаблял восприятие оставляя пустую серую оболочку. Временами, ничто не могло вызвать в Попове отклик и пробудить всплеск чувств. В определенные дни Арс ощущал себя не на восемьдесят пять лет, а на всю отпущенную ему тысячу. Усталость и равнодушие стало его нормой. Ни смерть боевых товарищей, ни производящий фурор фильм, ни отношения, даже секс — ничего его не трогало. Бывали моменты, когда больше всего на свете хотелось почувствовать хотя бы что-то, именно тогда, жадный до знаний и способный до магических экспериментов Арсений, выдумал способ получения хоть части, хоть крупицы эмоций, чтобы почувствовать себя живым. Это было очень простое невербальное заклинание, похожее на сканирование, проводимое для выявления способностей иного в человеке. Проходя сквозь человека, поток магии на небольшой миг пронзал тело обычного озаряя всё внутренним свечением, которое отображало эмоциональное состояние, и именно наблюдение этого сияния на миг заставляло Арса что-то почувствовать. Сидя в автобусе, прогуливаясь в свободное время он видел повсюду вспышки света от насыщенно-черного до сияюще-золотого. Прикрыв глаза можно было на миг почувствовать чужую радость, или грусть, отчаяние или восторг. Наблюдение за тем как меняется спектр эмоций в одном и том же человеке за небольшой временной промежуток вызывало живой интерес. Будто смотришь в калейдоскоп, который кто-то, незримой рукой, крутит перед глазами. Антон же сиял всегда, сиял ровным ярким белым свечением. Это поражало и смотреть на эти световые переливы было захватывающе.

***

Шастун считал себя везунчиком по жизни, даже из самых неприятных ситуаций он выходил с минимальными потерями. Всё в его жизни шло ровно, словно по рельсам. В школе он особо звёзд с неба не хватал, и, хотя часто оказывался где-то на самом дне списка по успеваемости отучился все одиннадцать классов, школу сменил институт, где он тоже вечно барахтался пытаясь вынырнуть из пучины хвостов, череды несданных зачётов и лаб. Обладая открытым, добродушным нравом унывать он никогда себе не позволял, кроме того отличаясь чрезмерной активностью, он состоял во многих студенческих группах, в составе которых защищал честь родимой альма-матер за пределами её стен. Наверное, именно это и спасало его во время обучения, преподаватели на многое закрывали глаза и вытягивали его за уши на «удовл.» выводя оценку в зачетке с закрытыми глазами. Ещё учась в универе Антон смог решить вопрос с армией, обзаведясь военником, а потому, при получении диплома, единственный вопрос, который стоял перед ним — это был вопрос трудоустройства. Помыкавшись пару лет, он смог обосноваться в одной из крупнейших фирм города, которая занималась недвижимостью, и охватывала все вопросы начиная от постройки и заканчивая декором интерьеров и благоустройством прилегающих участков. Зарплата была вполне неплохая, что позволило Антону съехать от родителей. Сам вопрос переезда был воспринят в семье по разному: отец ничего против не имел считая что пацану жить под их крылом толка будет мало, что тут ловить когда ни друзей ни пригласить, ни девушку не привести, а потому крепко обняв сына, похлопал его по спине пообещав всяческую поддержку; мама же долго вздыхала и заламывала руки не желая расставаться с Антошей, и хотя мужская половина семьи доказала разумность такого переезда, она всё равно первое время устраивала частые, а главное незапланированные наезды в новое жильё Антона. Квартира была съёмной, ещё один пункт который расстраивал мать, мало того, что платить какому-то дяде, так еще и сама по себе площадь особым комфортом не отличалась, ну, а что еще ждать, когда жильё переходит из рук в руки уже на протяжении десяти лет, но сам Шастун впервые за последние пару лет почувствовал свободу. Нет, дома-то конечно хорошо: чисто, ремонт опять же, еда в холодильнике, которую только и надо что поставить на минуту в микроволновку, но здесь было лучше — не надо отчитываться и звонить предупреждая когда вернешься, можно прийти хоть под утро и главное в любом состоянии будучи уверенным, что не столкнешься с расстроенным или укоряющим взглядом, а самое главное хочешь закатить гулянку на пару дней — пожалуйста, хочешь привести кого-то — так вообще не вопрос, и делайте что хотите, как хотите, так громко как пожелаете и сколько влезет. Это был отдельный вопрос особо остро стоящий, во всех смыслах, для двадцатичетырехлетнего парня. Антон всегда воспринимал свою внешность объективно, красивым в общепринятом смысле этого слова он не был. «Длинный дрищ с ушами» — так обычно о нем говорил Макар, друг детства и вечный участник всех эскапад. Друга-то звали Илья, но вот фамилия определила всё, Макаров как-то невольно преобразовалось в Макара, после чего так и повелось. Так вот Макар всегда так и говорил: дрищ с ушами. И в целом, Антон был с ним согласен, но несмотря на это, личное обаяние, чувство юмора и легкий нрав делали своё дело, а потому Тоха редко имел проблемы на личном фронте. Вот с личным фронтом и был небольшой нюанс, ставший одним из самых весомых аргументов, в пользу переезда. Привести домой девушку — это одно, но вот когда ты вваливаешься в квартиру с парнем — ситуация совсем иная. Убежденным геем Антон не был, скорее он рассматривал жизнь с точки зрения Вуди Аллена: «бисексуальность вдвое увеличивает ваши шансы на знакомство в субботу вечером». Философия конечно так себе. Первый раз был по жуткой пьянке. Что они там отмечали в клубешнике Шаст уже и не помнил, но то что на утро он оказался в чужой постели, в обнимку с парнем запомнил отчетливо. Самое интересно злости, стыда или еще чего-то в том же духе не было. Порадовало, что и каких-то адских болей он не чувствовал, а значит всё пошло по лучшему сценарию развития событий: не его, а он кого-то. Тоха давно заметил за собой что иногда засматривался на парней, но анализировать причины этих гляделок ему было как-то влом, а потому, то что случилось, оно уже случилось и никуда от этого не деться. Молодость время экспериментов и стыдиться тут нечего. Афишировать произошедшее он не стал, посчитав, что его личные дела касаются только него самого и того кто с ним в постели, кроме этого парень оказался вполне себе приятным и милым, что послужило причиной их последующих встреч, в одну из которых его и спалил Макар. Вот это уже было неприятно, но Илюха, хоть и был шокирован, повел себя вполне адекватно, заявив, что все эти «выверты» (так он назвал всю ситуацию), они пройдут со временем. Они и прошли. После Антон еще имел пару ничего не значащих связей, ну и вроде всё. Он думал, что всё, пока однажды, уже работая на новом месте, забыв дома обед он решил посетить местную столовку, которая находилась в пяти минутах ходьбы от офиса. Именно там он увидел парня, который, сидя в углу, флегматично ковырялся в тарелке. И кстати, он был прекрасен, хотя нет, категории «прекрасен» или «красив» в лексиконе Антона не отображали даже десятой доли от общего впечатления, этот парень — он был охуенный. С того самого дня повелось, что каждый свой обеденный перерыв Антон мчался в столовку в надежде пересечься вновь, и вновь, и вновь, с этим пока ещё незнакомым ему парнем. Тот был молод, совсем пацан, лет, наверное, девятнадцать может двадцать, вряд ли больше, а потому Шаст, которому недавно исполнилось двадцать пять, взирал на этот экземпляр немного с высоты прожитых лет. Не зная имени, Антон, в своих мыслях, обзывал его «мелким» или «мальком», в зависимости от своего настроения. Учился ли он рядом, или может быть работал где-то по соседству, Тохе было неизвестно. Приходил он всегда в разное время, временами Антон заходя в столовку уже находил его сидящим в углу, иногда же малёк приходил уже к самому концу антонова перерыва, а бывало, что пропадал на какое-то время, и тогда что-то в груди Антона сжималось от противной фантомной боли. Шло время, но дальше гляделок Тоха не продвинулся. Где-то, в своих мечтах, Шастун был раскован и дерзок, он много раз представлял их знакомство прокручивая десяток остроумных фраз и подходящих моменту шуток. Разнообразные варианты первого разговора были аккуратными рядами выстроены в голове Антона, блестящие и отполированные они ждали своего часа, но всё это было лишь в мечтах, шутка ли начать обхаживать незнакомого пацана. Были бы они в клубе, или в какой-нибудь другой, более располагающей локации, может всё бы и произошло, но тут, в этой кафехе, все его шансы были равны нулю, а потому, Антону оставалось лишь сидеть и пялиться, временами одергивая себя, чтобы уже не палиться вообще открыто. В его копилке воспоминаний о мальке одно стояло чуть особняком, однажды они вдвоём столкнулись в дверях, так получилось, что Шаст уже покидал столовую, а мелкий только пришёл. Потянув на себя дверь Шастун шагнул в проём в тот самый миг, когда малёк, толкая дверь вышел ему навстречу. В какой-то момент они оказались непозволительно близко. Нет, они не прижались друг к другу, и не упали спутанным клубком тел на пол, как это обычно показано в мелодрамах, просто на секунду оба замерли, избегая столкновения, а мелкий в рефлекторном жесте вытянул вперед руку, будто бы стараясь остановить движущееся на него тело. Во взгляде, и в самой позе малька не было испуга от внезапности, не было даже растерянности, была решимость и какая-то странная боевая готовность. В этот раз Антон увидел и успел рассмотреть столько, сколько не смог рассмотреть за прошедшие месяцы: бледную кожу, точки родинок, которые словно брызги от распылителя, дорожкой спускались от щеки к шее, ресницы, светлее чем волосы, но густые частоколом отбрасывающие тень на щёки, и глаза чистого голубого цвета, как небо весной в марте. От мелкого чем-то приятно пахло, одновременно сладко и пряно. Антон после этого целый день ходил с чумной головой всё представляя, как он когда-нибудь сможет притянуть парня и вдохнуть полной грудью этот аромат, который где-то за ухом и в ямочке у ключиц должен быть сильнее. Одним словом, этот момент был шикарен, шикарен ровно до той секунды, когда из-за плеча его малька, ЕГО МАЛЬКА, не донеслось: «Арс, что ты там замер?». С этими словами возник какой-то хоббит с навороченной модно-помпезной хернёй на голове и явными правами на мелкого. В Антоне всё разом поднялось волной раздражения, но сдержавшись, он отступил на полшага, пропуская входящих. Под сдержанное «извините» малёк в сопровождении хоббита прошествовал мимо. Все эти метания не могли ускользнуть от Макара. В итоге он вывел Антона на чистую воду вопросами, часть из которых были заданы прямо и в лоб, авось не фарфоровый, не разобьётся. — Макар, ну что тут скажешь, повернулся я на нем и всё тут! — в раздражении рычал Шастун нервно меряя комнату шагами. Желание поговорить с кем-нибудь о мальке и всей этой ситуации горело в Антоне ярким пламенем, но хотелось открытого прямого разговора, искать синонимы и выдавать завуалированную реальность было, в понимании Шастуна, скотством по отношению к этому парню, потому и получилось, что только с Макаром можно было обсудить все эти лазурные проблемы. Конечно Илюха не самый лучший собеседник в таких темах, но уж лучше так, чем никак. — Значит ты повернулся на пацане? Я думал ты уже того, завязал со всем этим. — Да я сам думал, а оно вон как оказалось. — Да-а, ситуёвина. Тёлку тебе надо, чтоб мозг прочистила, ты от сперматоксикоза головой поехал. Качественный трах тебе бы не помешал. Макар всегда предлагал простые и действенные способы — от облизанного листа подорожника для ссадины в детстве, до бутылки холодного пива в момент жёсткого похмелья в юности. И что тут скажешь, так-то рецепт неплох, да только не хочется. — Ты думал я не пробовал? Я тоже по первой не воспринимал все это серьезно, и телок в клубе поснимал достаточно, да только толка в этом не было, уж лучше подрочить — проще и не так затратно. — Всё же я думаю — это всё у тебя, ну знаешь, желание чего-то недоступного, вот добьёшься ты его и всё пройдет и будет по-прежнему. Макар вроде и старался принять сторону друга, но вся эта ситуация была ему если и не противна, то точно непонятна. Разговор они замяли и больше к этой теме не возвращались: гуляли, пили пиво, ходили в клуб чтоб от басов всё в груди тряслось, всё делали вдвоем как раньше, но вот только тёлок уже кадрил Илюха один, без своего второго пилота, который после таких вечеров шатающейся походкой вваливался в свою съёмную квартиру и засыпал мертвецки-пьяным сном, а если не засыпал, то строил какие-то дегенератские планы по соблазнению мелкой заразы, которая кстати о нём ни сном ни духом. Как так получилось, что в итоге они познакомились, Антон потом, хоть под прицелом, вспомнить не мог, оглушенный произошедшим он не помнил ни единого слова, лишь плавающее в пространстве лицо Арсения. Арсений. Арсений. Арсений. Антон терпеть не мог новомодное веяние называть детей всякими заковыристыми именами, которые словно выцепили из летописей монахов. Все эти Евлампии и Аполинарии сводили челюсть словно от зубной боли. Арс получил своё имя ещё в те времена, когда о подобных закидонах никто и слыхом не слыхивал, а потому отторжения Шастун не испытывал. Восхитительное, волнительное имя, мягкое с шипяще-протяжным «эс», и в то же время резкое как щелчок после взмаха хлыста. Первый слог как раскатистое рычание — «аррр», второй словно мягкое поглаживание, словно шелест бумаги, будто шёпот в самое ухо — «сеее» и последнее, резкое «ний» как лыжный прыжок с трамплина. Ты мчишься с горы и под полозьями снег поёт тебе «сееее», трамплин и прыжок в самое небо, и ты рассекаешь воздух со скоростью стремительных букв «ний». Арсений был для Антона как прыжок с трамплина — полёт в воздухе без какой-либо точки опоры, лишь бесконечная синева и свист в ушах заглушающий все звуки, а ещё ощущение одновременно восторга и паники. В самые первые встречи Антон боялся совершить лишнее движение или сказать что-нибудь резче или громче, ожидая что всё развеется как сон. Их встречи не были регулярными, временами так получалось, что они виделись практически ежедневно, а иной раз Арсений пропадал на несколько дней за которые Антон успевал себе напридумывать всякого. — Бля, Шаст, ты заебал уже! — рычал Антон сам на себя, в минуты апатии из-за того, что Арс вновь пропал. — Он тебе в любви и дружбе не клялся, чего ты ведешь себя как неврастеничка?! Он вообще тебе ничего не должен, запомни это! И хватит уже. Пацан только-только школу окончил, а у тебя в голове шухер полный. Мало ли может у него тёлка есть. Оперевшись лбом о холодную поверхность зеркала, в которое он секундной назад резко высказывал свои соображения, Антон выдохнул последнее предложение с обреченной тоской, потому что невозможно чтобы такой парень был один, по-любому у него есть кто-то, и этот «кто-то» явно по всем статьям лучше Тохи, и всё его чувство юмора, обаяние всё это не спасет Шастуна, потому что он для Арса двадцатипятилетний олдскул. Это быть может потом, лет через десять всё это сгладится. Антон помнил себя в возрасте Арсения, когда тебе двадцать все кто старше тебя лет на пять-шесть ощущаются теми еще старпёрами. Это была странная тяга, Шаст объективно видел целое галактическое скопление великолепности в лице малька, но сексуальное притяжение не было первостепенным, конечно же иногда вечерами Антон загонялся вспоминая изящные запястья, сильные пальцы и аккуратные мочки ушей, но в целом он бы отказался от этого если бы Арс поступил в его полное безраздельное пользование, чтобы он один, Шастун Антон, был рядом, говорил, задавал и отвечал на вопросы, и чтобы Арсений смотрел бы только на него. — Да похуй! — припечатав кулаком стену, выдал Антон, — Что нам мешает общаться? Надо всего-то, просто позвать его куда-нибудь, эти тридцатиминутки они толком ничего не решают, и вряд ли решат. Просто позову его в кино, или куда-нибудь погулять, выпить пива. И всё будет.